А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Большая svoboda Ивана Д." (страница 10)

   Богородников

   Еще в Вене Иван записал телефон Богородникова. Пообещал связаться. Через год данному обещанию суждено сбыться.
   Иван звонит в Москву в штаб-квартиру ХДС и узнает, что Богородников вылетел в Баварию – за гуманитарной помощью. Значит, он где-то рядом. Услужливые москвичи дают Ивану контактный номер в Мюнхене.
   Звонок. Володя рад его слышать. Он как раз работает в местном отделении “Каритас”, собирает гуманитарку для своего приюта. Оборзел от бесконечных немецких старух и занудного пастора Бёма.
   В эту зиму 1990–1991 годов все оказывают России гуманитарную помощь. Голландцы, французы, немцы собирают одеяла, куртки, обувь. Em Herz fuer Russland! Разваливающаяся империя Горбачева – предмет универсальной жалости. Ивану такая забота претит. Он морщится, когда по телевизору сообщается об очередных конвоях помощи. Россия – это что, Нигерия?
   Аубинг – предместье Мюнхена. Здесь, в доме пастора Бёма, Богородников устроил свой миништаб и мини-склад. Пастор сильно поднял свой авторитет этой акцией, поднял на уши всех местных старушек. Они привозят помощь, жмут руку бородатому русскому гостю с косичкой и крестом на груди. Они даже готовы целовать ему руку.
   К дому пастора регулярно подъезжают фургоны, с них сгружают штабеля гуманитарной помощи. Богородников доволен, он ходит вокруг растущей свалки, хлопает себя по полным ляжкам, трясет косматой бородой, озорно поблескивает очками и говорит: “Вот, это все повезу в Москву! Лишь бы по дороге в Польше не ограбили”.
   Иван идет навстречу Богородникову. Они обнимаются. Затем садятся в гостиной, говорят о политике. Богородников хвалит христианских активистов вроде пастора Бёма. И ругает христианский интернационал в Брюсселе, особенно куратора по России Энтони Де Меуса: “Негодяй, он половину наших средств зажилил! А партию факсов отдал Аксючицу. Ох уж эти западные благодетели!”
   Он рассказывает: “Многие бьются за брюссельские харчи. Виктор Аксючиц, Дмитрий Савицкий и я лично. Де Меус мне пообещал компьютеры и принтеры, но я их не получил, приехал Аксючиц и вырвал буквально зубами!”
   В Москве Богородникова ждет особнячок в два этажа, который друзья сумели выбить у городских властей. На первом он расселил девочек-сирот: он навещает их, гладит по голове, плотоядно улыбается. На втором этаже Володя разместил секретариат партии, ведет учет, планирует политические акции. Из этого гуманитарно-политического сплава должна возникнуть новая христианско-демократическая Россия.
   Богородникову скучно в доме пастора, в заштатном Аубинге. Он хочет пару дней пожить у Ивана в Мюнхене. В однокомнатной квартирке Иван отдает ему свою широкую кровать, а сам переходит на диванчик. Богородников ходит по комнате, повторяет как мантру: “Вот вырастем как партия, сами всем будем помогать… ”
   Перед обедом он крестится, затем крестит еду и собеседника, звучно ест, вздыхает: “Главное – правильно питаться и соблюдать гигиену. На зоне, кто не моет ноги, тот быстро сходит с круга. Таков закон. Начинается загнивание организма и души”.
   После обеда выходят погулять. Останавливаются у футбольного поля. Глядя на упитанных немецких подростков, гоняющих мяч, Богородников говорит: “Слаб западный человек. В ГУЛАГбы его.
   Сломается к чертовой матери. А вот русский человек – все вынесет”.
   Утром он берет Ивана на радио “Свобода”. Там их должен принять знакомый Богородникова, сибиряк Евгений Кушев. Один из представителей “русской партии” на станции.
   Они едут на эсбане до станции “Изартор”, потом на семнадцатом трамвайчике до остановки “Тиволиштрассе”, что у Английского парка. Переходят площадь с теннисными кортами и видят белую крепостную стену, утыканную камерами слежения. Это радио “Свобода”. Их долго оформляют по пропускам и, наконец, пропускают вовнутрь.
   Пока Володя дает интервью, Иван спускается в кантину. Его поражают низкие цены и задушевная, можно сказать, советская атмосфера. За соседним столом некто по фамилии Финкельштейн убеждает собеседника, что академик Иоффе был гений и создал школу атомщиков не хуже резерфордовской.
   Спускается довольный Богородников: “Пошли отсюда поскорее!”
   Он подробно рассказывает об интервью, в котором доказал, что христианская демократия есть истинное призвание русского народа.
   За передачу он получил от Кушева двести баксов. Стандартная на станции сумма за интервью. Так платят всем, и ради этих денег советские писатели и журналисты отовсюду съезжаются на станцию.
   – Представь себе, – говорит Богородников на улице, – идем мы с Кушевым гордо по станции, два русских, крепких мужика, а все иноверцы приседают и крестятся!
   Иван думает: “Дикий народ в России. Почему-то думают, что христианская демократия сродни поповщине – надо обрасти бородой, креститься и поучать иноверцев”.
   Следующий этап – мюнхенская “Каритас”, там сидят суровые люди, все больше отставные иезуиты. Но их Богородников пленяет бородой, косичкой и земным поклоном. Они росчерком пера направляют его на склады за гуманитаркой. Иван идет с ним на склад: горы одежды и обуви громоздятся до потолка. Глаза Володи радостно вспыхивают, он потирает руки: “Будет чем моим подопечным разговеться!” Затем они идут на Шиллерштрассе, в квартал секс-индустрии: пип-шоу, бардачков, секс-шопов и видеокабин. Богородников заходит в секс-шоп, листает пачки журналов, потом роется в куче стимуляторов, гелей, насадок и вакуумных помп. Руки его дрожат, он говорит: “У моего друга плохо стоит после зоны. Ему надо помочь. Спроси у продавца, есть ли шпанские мушки или что-то посильней”.
   Иван обращается к продавцу: тот выкладывает набор всевозможных капель, капсул и мазей. Богородников покупает шпанские мушки, кладет в карман. Иван подозревает, что снадобье – для него самого.
   Они выходят на улицу, Богородников втягивает воздух ночного Мюнхена: “Надо бороться за жизнь, бороться за свободу! Надо контролировать мысли и ухаживать за телом”. И повторяет уже привычную мантру: “На зоне главное – не потерять контроль над телом. Если перестаешь мыть ноги, ты погибаешь”.
   Но в городе он все больше хромает, ходит вприсядку и, наконец, признается: “Обострился старый геморрой!”
   На второй день он уже не может ходить, лежит на боку, стонет.
   Ивану страшно: он продлил приглашение Богородникову лично, а тот приехал без медицинской страховки. У Ивана просто нет денег, чтобы заплатить за лечение. Он понимает, что если не сбагрит Богородникова кому-то, то влипнет по полной с этим геморроем. Он сам пока социальщик и брать на себя ответственность не может. Иван звонит Алене Миллер – влиятельной даме из русских эмигрантов второй волны.
   Ее дед был казачьим генералом, в его честь названа станица Миллерово. Семья скрывалась от советской власти все 20-е и 30-е годы. В 42-м, когда в станицу пришли немцы, им сразу стало легче жить.
   После Сталинграда семья Алены отступала с немцами до Мюнхена, добирались под постоянной бомбежкой эшелонами.
   В Мюнхене старик Миллер стал профессором Украинского университета, она сама проработала на станции “Свобода” лет тридцать, сменила трех мужей, родила двух сыновей. Это была прекрасная страна – Западная Германия до 1989 года. С объединением весь хваленый немецкий Wohlstand пошел насмарку.
   У немцев, замечает Иван, редкая симпатия к казакам. Они любят их как степной непокорный народ и даже при Гитлере давали особый статус. В 45-м генерал фон Паннвиц не бросил своих казаков и был казнен.
   Немцы любили и любят не только казаков, но и Россию в целом. Эта экзотическая страна вызывает у них шок и трепет одновременно. Алена Миллер выступает на всех собраниях по русской теме – о женщинах, о христианстве, о духовности… Как мило общаться на эти темы в уютных ресторанах Мюнхена, под белое вино и спаржу с рыбой. Поговорив, гости садятся в хорошие машины и разъезжаются.
   Миллер – прекрасная пожилая женщина, патриотка, российский христианский активист. Выходит, Богородников – по ее части.
   На такси он везет стонущего гостя в ее большой дом в районе Колумбус-плац и помогает разместить в мансарде. Миллер, считает он, будет рада пообщаться с умным человеком и настоящим русским христианином.
   К утру Богородникову совсем плохо. Миллер вызывает неотложку, его отвозят в госпиталь “Ной-перлах”. Услышав, что он глава российского ХДС, помещают в отдельную палату, обеспечивают особый режим. Оперируют, вырезав половину прямой кишки.
   Через день Иван навещает его: Богородников лежит в палате с блаженной улыбкой и осеняет входящих крестным знамением. Его навещают представители мюнхенской эмигрантской общины, прикладываются к руке. Даже санитары испытывают к нему уважение, переходящее в благоговение.
   Политики новой России – чего в них больше – банальности, шкурных интересов, наивности или слепого идеализма?
   Госпиталь в Перлахе выписал за все это удовольствие счет на сорок тысяч марок. И направил лично Ивану. Но такой суммы он не наберет никогда. В итоге Иван отказывается платить. Ему шлют повестки целый год, потом плюют и перекидывают платежку на город.
   Они тепло прощаются с Богородниковым: больше судьба не сведет их никогда.

   В компании дезертиров

   Социал-амт Мюнхена оплачивает Ивану не только жилье, но и курсы немецкого на Ландверштрассе. Все получившие убежище (азиль) имеют такое право. Он с удивлением замечает, что в его группе из пятнадцати учащихся не меньше половины – русские. Это дезертиры из Западной группы войск и члены их семей, перебежчики и просто перекати-поле. Те, кого прибило в Мюнхен бурными волнами перестройки.
   Среди дезертиров – жилистый, нервный Виталик, младший лейтенант спецназа с нездоровым блеском в глазах. В курилке на Ландверштрассе он рассказывает свою историю. Когда их часть эвакуировали из-под Эрфурта, замполит почуял, что Виталик хочет смыться. Определил по косвенным приметам: как он копил дойчемарки, откладывал вещички в стопку. И не спускал с него глаз. Лично сопроводил в самолет. Когда же их почти загрузили с техникой в “Антей” – в Россию, Виталик спрыгнул. Он оттолкнул замполита, кубарем выкатился из трюма, как настоящий спецназовец, петляя, добежал до ограды, перемахнул через колючую проволоку и скрылся в роще. Те охренели, отдали приказ искать, но было поздно. Он добежал до автобана, взял попутку, добрался до Карл-Маркс-Штадта и дальше, автостопами, до Мюнхена. Его заочно приговорили к вышке.
   В их группе – Саша, рослый красавец-капитан с соболиными бровями, и его пышногрудая жена. Саше везет: после курсов немецкого, допросов и клиринга его распределяют в Гармиш – в разведшколу. Здесь он год спустя бросит жену, начнет пить, сойдется с немкой и ночью повесится.
   Что будет потом? Пышногрудая Татьяна, вдова Саши, будет маяться с двумя детьми, работать продавщицей в Альди, Лидле, Норме и других немецких супермаркетах. Выйдет замуж за пожилого грузного немца. Но ей с ним скучно, она ищет приключений и находит их. Последствия печальны, не будем о них. То же и у других. Эмиграция – не развлечение.
   Андрей Орел с женой бежали из части под Магдебургом. Андрей служил в бригаде ПВО, Регина работала в буфете, в гарнизоне, нещадно воровала. Ревизия вскрыла недостачу. Они всю ночь совещались, нервно курили, а утром приняли решение мотать, иначе в лучшем случае их ждала командировка на Крайний Север, а в худшем – трибунал.
   Орел говорит ему, что месяц провел с семьей на вилле БНД. Целый месяц немецкие спецслужбы выколачивали из него информацию о ЗГВ, а он, с его фотографической памятью, немало знал. “Теперь мне все по барабану, – озорно улыбаясь, говорит он, – пускай со своим ненаглядным Горби и генералом Бурлаковым сами разбираются. Вон как они поступили с ЗГВ. Они и есть предатели, а не мы, стрелочники”.
   В дальнейшем жизнь Орла пошла по странной траектории. Он связался с Казбеком, связным питерской мафии, и убедил его вложить общаковые деньги в дискотеку “Калинка”, где тусовались бы мюнхенские русские. Дело прибыльное, уверял Орел. Они купили подвал в Перлахе, отремонтировали собственными силами, устроили танцпол, бар и светомузыку.
   В “Калинку” набивалось всякого роду-племени из Совка: кавказцы, русские, хохлы, евреи. Под звуки советских хитов клиенты напивались и отплясывали с украинскими девчатами, их даже поили в кредит. Место стало популярно, но вышла незадача. Наверное, Орел проворовался. Спутал чужой карман со своим. Ему пришлось пуститься в бега. Но штемпель дезертира не позволяет бежать за границу. Где-то в глухом уголке Германии его и застукала полиция. Его посадят в тюрьму Ландсберг, ту самую, где в начале 20-х сидел Адольф Алоизыч после неудачного путча в Мюнхене и писал “Майн Кампф”. И дочка Орла не выйдет замуж за миллионера, а будет продавать бигмаки в Макдональдсе.
   Орел – украинец из Днепропетровска, но считает себя русским. На вопрос об украинском языке говорит: “У нас на нем только звери деревенские говорят. В армейских библиотеках было полно литературы на украинском, но даже самому щирому западенцу западло такое читать”.
   Иван задает такой же вопрос скрипачу Геннадию, русскому из Киева, прибывшему в Германию по непонятной линии. Геннадий уклончиво отвечает: “Украинский – красивый язык, в нем много от польского”.
   Любовь к украинскому языку у Геннадия потому, что он воспитывался в интернате под Киевом и говорит на мове не хуже щирого хохла. Иван чувствует, что это – нарушенная психология, что Геннадий – уже не русский человек, а малоросс. Бунт хохлов против России для Ивана то же, что бунт баварцев против великой Германии.
   Полгода их обучают немецкому и компьютерной грамоте. Это самое спокойное время в мюнхенской жизни Ивана. В паузах они спускаются в немецкие кнайпы, пьют ароматный фильтр-кофе с буттер-бреценом, болтают о перестройке и германском объединении. Настроение – бодрое. Всех их наполняет беспричинная эйфория, у всех запредельные ожидания. Они верят, что на Западе у них все сложится великолепно. Орел выгодно продаст дискотеку, выдаст дочь за миллионера и будет ездить на БМВ по просторам Баварщины. Виталик со временем переберется в Америку, где станет автодилером. А музыкант Геннадий – он будет ни много ни мало солистом Гамбургской филармонии.
   Что касается Ивана, то он пока не строит планов. У него свой особый, сложный сюжет.
   Их преподаватель компьютерной грамоты – сорокалетний кудрявый немец Хольгер, в душе анархист. Он жалуется на буржуазную культуру, на нехватку денег, на одиночество. Типичный представитель поколения 1968 года. Он приносит на занятия брецен и грустно грызет его, пока ученики познают компьютерную грамоту.
   Потом он ведет всю группу на “серьезное” кино. Иван помнит как сейчас этот фильм: “Малина”. По роману Ингеборг Бахман. Надрыв послевоенной культуры Германии. Немецкие студенты обычно смеются: “Достала нас дурацкая Deutsche Nachkriegslitteratur!”
   – А мы, думает Иван, – дети брежневского безвременья. Нас этими смешными проблемами, надуманными конфликтами сытой Европы не удивишь. Мы пропитаны водкой и портвейном, просвечены анкетами и пропитаны ядом безверия. Являемся ли мы подопытными кроликами чьей-то злой воли? Нет ответа.
   Ночью Иван видит сон. Далекий гудок паровоза, дымок растворяется в таежной дали, нисходит на землю тьма, а он стоит в кирзачах на платформе станции “Сыч”. В кармане ватника недопитая бутылка портвейна, в уголке рта тлеет “Беломор”. Как долго продлится эта жизнь?
   Это он или не он? Он не знает. Вспышка. Стоп-кадр. Он удаляется.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация