А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Убить Горби" (страница 11)

   Глава десятая
   ГОРБАЧЕВ

   Царства, империи, страны сами не погибают. Мало ли что народ теряет уважение к своей стране? Кто-то же должен подводить ее к гибели, сталкивать в пропасть? И есть ли необходимость тратить время на оценку этой фигуры, коль скоро она всего лишь подвернулась истории в качестве рычага, которым мог стать кто угодно?
   Так или иначе, но и для Советского Союза наступил день «Ч» и нежданно-негаданно явился Он – то ли терминатор, то ли спаситель, то ли герой, то ли преступник.
   Он оккупировал информационное поле по окончании периода продолжительной показной скорби и нескрываемого безразличия, с каким народы СССР наблюдали по телевидению за серией похорон на высшем уровне. Друг за другом ушли в иной мир Брежнев, Андропов и Черненко. Их провожали минутами молчания, заводскими, теплоходными и паровозными гудками. Перемен народ не ожидал. Понимали: трон займет очередной дедушка, и все пойдет по-старому.
   Но дедушки закончились, и в Кремль въехал человек нового типа с характерным южным говорком. Посаженный на трон он, не колеблясь, пошел в доставшийся ему по наследству аполитичный народ. Народ поначалу принял его тепло и радушно, удивляясь и недоумевая, что бы все это значило. Вскоре люди стали осторожно подшучивать над своеобразной манерой построения речи, отличающей нового генсека Михаила Сергеевича Горбачева. Иной контрреволюции от масс не исходило.
   Но тут, вопреки устоявшемуся порядку и здравому смыслу, верхи стали аккуратно признавать, что в стране не все гладко, как считалось в эпоху развитого социализма и, тем более, до нее.
   Никакого откровения в столь дерзком поступке властей не было – все и так ведали, что дела в государстве не ахти. Но чуткий к сигналам свыше мудрый народ понял: раз уж «эти» так разоткровенничались – быть беде.
   «Эти», между тем, вышли в народ с первым в истории национальным проектом, который назвали довольно неудачно – «перестройка». В англоязычном мире это слово сначала перевели как restructuring, или, буквально – «реструктуризация», но потом русское слово стало интернациональным, как «водка», «спутник», «нет», «na zdorovie» и «Калашников».
   А сверху было спущено постановление: говорить правду и отныне никого не бояться.
   Если с перестройкой не все было ясно, точнее, все было неясно, даже сам Горбачев зачастую не мог вразумительно разъяснить трудящимся по пунктам, что это означает, то поиграть в гласность народные массы согласились сразу и безоговорочно. Повсюду стали рубить правду-матку налево и направо, и продолжалось это явление несколько лет кряду, пока, благодаря этой самой проклятой правде, советский народ не оказался на запутанном и не поддающемся регулированию историческом перекрестке.
   Людские течения более не подчинялись единым правилам, и каждый шествовал своей собственной главной дорогой. Эти течения пересекались, конфликтовали между собой, вступали в альянсы, но абсолютно ничего конструктивного не рождали. Общество смертельно заболело.
   Отвлекшись от созидания будущего, наблюдая мало позитива в настоящем, народ устремился своим освободившимся коллективным сознанием в прошлое.
   Он метался в информационном поле, где нашлось место и сдержанным корректировкам истории, и ее отчаянному, беспощадному переписыванию. Великие личности низвергались с постаментов, чтобы их бюсты в недалеком будущем заняли свои места в антикварных лавочках. Одновременно из полного забвения выуживались имена и деяния тех, кого десятки лет в лучшем случае не замечали, а в худшем считали врагами и отщепенцами.
   Шумное это было время! Славные месяцы торжества никем не одергиваемой фрондирующей интеллигенции и примазавшегося к ней люда, месяцы пьянящей, беспредельной свободы, время веры в силу правды, дискуссий и споров, где страсти кипели и выплескивались через край.
   Журналы и газеты зачитывались до полной потери товарного вида, наиболее сенсационные материалы пересказывали и даже перепечатывали на массивных и шумных машинках «Ятрань». К прессе стали относиться с разборчивостью, доселе невиданной. Даже продукты в полиграфию отныне заворачивали строго в соответствии с политическими убеждениями. Демократы использовали в этих целях «Правду» или «Советскую Россию», у ортодоксов выбор был явно богаче.
   Оппонировать друг другу стало чрезвычайно модно. Люди спорили на улицах, и дело зачастую доходило до мелких потасовок. И как же тогда некстати перестали вдруг принимать в расчет милицию! А милиция не была приучена к такому отношению, и сама не знала, как реагировать на отсутствие страха перед человеком в форме и дерзкие выпады в свой адрес. Патрульные были на переднем крае, как и прежде, только теперь, за неимением у народа возможности подергать за полы одежды больших политиков, вынуждены были держать ответ «на местах» за стратегические решения власти.
   Дискуссии на телевидении, прямые трансляции заседаний Верховных Советов впервые в истории страны познакомили народ с этой самой властью. Тут-то народ опечалился не на шутку.
   Много, очень много было там, на самом верху, сереньких, трусливых, безликих товарищей – это людей раздражало, возмущало и озлобляло. Зато уличные политики представлялись яркими, мужественными, настоящими. И не важно, какими конкретными реформистскими планами они делились с публикой. Они просто отличались от тех, прежних.
   Никому и в голову не приходило, что оппонентов тогдашних рулевых государства и претендентов на их должности могло заботить нечто большее, чем благо народа и державы. Да, по правде говоря, так оно и было. Недаром почти никто из этих идеалистов не задержался впоследствии за стеной из красного кирпича.
   Горбачев балансировал между «пыжиковыми шапками» и демократически настроенным авангардом перестроечных реформ. Старики саботировали новаторские почины, а у молодых не было ни опыта политических интриг, ни подходящих рычагов, чтобы свои реформы продвигать интенсивно. Среди них нашлись настоящие трибуны, шестидесятники, получившие возможность открыто призывать к новому на митингах. Они искренне верили в то, что делают и, по нынешним меркам, являли собой пример настоящих революционеров-альтруистов.
   Ни консерваторы, ни новаторы, между тем, не имели плана реформ, который мог бы сработать в изменяющемся советском обществе.
   Хаос творился и на улицах, и в умах людей – от мала до велика, от простого рабочего до самого большого начальства.
   Публика с раздражением наблюдала за противоборством сторонников и противников Горбачева, напоминающим дикую российскую забаву – перетягивание каната. Злилась и, казалось, готова уже была пойти за кем угодно, лишь бы закончилась эта изнуряющая общество политическая свара.
   На сцене обязательно должна была появиться третья сила, способная объединить, зажечь массы верой. Не появилась. Борьба, так или иначе, шла между коммунистами разной степени упертости и их идейными противниками из той же среды, теми, чья душа по каким-то причинам вышла из подполья.
   Наконец случился удивительный парадокс: руководитель сверхдержавы впервые в ее вековой истории стал значительно больше любим за ее пределами. Он не мог не поддаться эйфории от такой популярности. Она окрыляла и одновременно притупляла бдительность. За границей любое слово его, любая бессмысленная фраза срывала аплодисменты. На Родине это только подливало масла в огонь. Первоначальный интерес к личности Горбачева и симпатии к нему постепенно сменялись безразличием и раздражением.
   То, что произошло на закате перестройки, рано или поздно должно было случиться со страной. Процесс распада Российской империи, начавшийся с поражения в русско-японской войне, усугубившийся подрывной деятельностью революционеров и растерянностью властей, но после приостановленный изуверскими методами эпохи классовой борьбы, был необратим.
   Так уж сложилось, совпало, выстроилось, что советскому народу, в том числе героям этой истории, да и самому Михаилу Сергеевичу, а также его союзникам и оппонентам, довелось жить в эпоху медленного, но неминуемого крушения одной из величайших в истории цивилизации империй.
   Все, что они делали, могло быть эффектно, красиво или же, напротив, гадко и необдуманно. Но ни одно из их решений уже не могло кардинально повлиять на ход событий. Так серфер, оседлавший океанскую волну, не в состоянии изменить ее направление и силу.
   Дни империи были сочтены. Но смертный бывает зачастую недальновиден и слишком самоуверен. Его любимое занятие – хватание за соломинку, лишь бы продлить свои страдания хоть ненадолго.
   Старая гвардия огрызалась, но здоровье подводило, поэтому матч-реванш был затеян на интеллектуальном поле. Егор Кузьмич Лигачев подговорил некую химичку из Питера подписаться под газетной статьей о святости старых ленинских принципов. И хотя прокоммунистический народ на время сплотился вокруг автора данного демарша, его оказалось недостаточно для нейтрализации бессистемных, но мощных потоков «правды» о злодеяниях КПСС, падавших на благодатную почву. На более масштабные обструкции Егор Кузьмич оказался не способен. Да и нужно ли было стараться? Ведь место в истории он себе обеспечил, по крайней мере, не меньше, чем на срок жизни двух-трех поколений, представителям которых наряду с дефицитом колбаски и сахара довелось ощутить, каково на самом деле – жить без водки и вина.
   Парадоксально, но своеобразная культура пития, точнее, ее вычурное отсутствие, стало одной из немногих цементирующих общество «страшных тайн». Удар по пагубной привычке отчаянно губить печень и иные органы сократил срок жизни Советской страны на много лет.
   Мужское население СССР прошло тогда через горнило мелкого гражданского конфликта, разгоравшегося вокруг точек реализации алкоголя. В очередях за строго нормированным числом бутылок приходилось проявлять куда большую смекалку, чем на рабочей вахте.
   Неожиданно оказалось, хитрость, хамство и беспринципность почти гарантировали успех в продвижении к заветной цели. Особо совестливым персонам оставалось сохранять терпение и спокойствие. Вновь прибывающих и бредущих в хвост очередей за вином и водкой вид их повергал в тоску, руки опускались, а иным уже не хватало сил даже на то, чтобы как следует обругать советское правительство.
   На том занятном отрезке развития государства пьющий народ превыше всяких проблем текущего момента заботил дефицит вина. Народ попроще не гнушался употреблением политуры, а одеколон «Тройной» ценился наравне с «Зубровкой». И только сохранившие толику уважения к себе граждане изо всех сил воздерживались принимать внутрь яды и покорно выстраивались друг за другом у магазинов в Столешниковом переулке, близ метро «Новые Черемушки», в подмосковных Сосенках.
   В этих скоплениях желаний, нервов и надежд вполголоса на чем свет стоит поливали членов ЦК и местные власти, лично Генерального секретаря. Тут покупали и продавали очередь, то есть торговали временем – двумя, тремя, а то и четырьмя часами – дискутировали, знакомились, дрались. В этих очередях студенты встречались с преподавателями и те прятали глаза от стыда. Здесь всегда дежурили усиленные наряды милиции, никогда не покидавшие своих постов без богатого улова.
   По всей многомиллионной и многонациональной стране, от Балтики до тихоокеанских рубежей, ежедневно выстраивались очереди жаждущих похмелиться и просто имеющих смелое желание оживить досуг. Это были очереди из будущих молодоженов и сегодняшних именинников, профессоров и пролетариев, ученых-ядерщиков и работников медицины. Стояние за выпивкой на время объединяло классы, вплоть до момента, когда у касс случалось обострение классовой борьбы и у прилавков приходилось энергично работать локтями.
   Большинство вливающихся в очередь не имели за душой ничего, кроме типовых комплектов мебели, телевизоров и сберкнижек с более чем скромными балансами. Отдельная жилплощадь была в лучшем случае у каждого десятого. Со времен публикации бессмертного творения Ильфа и Петрова автомобиль так и остался роскошью. Столы ломились от еды только по праздникам. Люди ездили на стареющем и некомфортном общественном транспорте, их плохо лечили, зачастую не от того, чем они болели, а от тех болезней, лекарство от которых имелось в ассортименте.
   И все равно терпение народа казалось безграничным. И тут вдруг у людей попытались отобрать компенсатор социального напряжения. Ни одной разведке нашего империалистического окружения не под силу было устроить столь эффективный подкоп под фундамент страны развитого социализма.
   Очереди за выпивкой отнимали у людей не только время, здоровье, но и веру в мудрость вождей. Именно эти очереди добивали остатки сил, которых еще хватало на то, чтобы притворяться самым счастливым народом на планете, и подтачивали основы социалистической империи наряду с вражескими радиостанциями, гонкой вооружений, песнями Майкла Джексона и теневыми торгашами.
   Наконец наверху уяснили: подданные не поняли благородных намерений партии. Запреты сняли, но было поздно. Антиалкогольный рывок ускорил процесс распада пьющей страны.
   Но были и другие причины, среди которых главной считалась происки внешних сил – именно об этом талдычил Горбачеву при каждом удобном случае председатель КГБ Крючков.
   Но погубить такую державу ни за что, ни при каких обстоятельствах не мог ни один внешний враг. На такое оказалась способна талантливейшая разрушительная сила, которая и породила в свое время наше социалистическое отечество – Компартия Советского Союза.
   С того момента, когда в основе ее стратегии выживания утвердилась ставка не на отца-командира нации, а на деспотичного вождя образца более восточного, нежели это имело место в эпоху самодержавия, она была обречена. А вместе с ней обреченной оказалась созданная под ее надзором экспансионистская держава.
   Реинкарнации Иосифа Сталина не случилось, а школа его умирала с уходом тех, кто еще помнил доисторические по своей чудовищности и цинизму методы удержания народа в узде.
   Власть, олицетворявшаяся ухоженными и вполне гуманными пенсионерами, но в целом основанная на тотальном подавлении инициативы и безапелляционной прокламации своей правоты и верности учения живших в XIX веке немцев, обязательно должна была споткнуться на личности очередного лидера. Это было всего лишь вопросом времени.
   Между тем и в конце 1980-х жизнь советской страны продолжалась в штатном режиме. Заводы работали, колхозы худо-бедно отгружали продовольствие, самолеты летали, обороноспособность крепилась, интернациональный долг выполнялся, люди вступали в партию и комсомол, в больницах лечили, в школах учили.
   Никто не предполагал, что страна вступает в свою самую последнюю пятилетку.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация