А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Островок счастья" (страница 18)

   Пробираясь на свое место в темноте и ругательски себя ругая за опоздание, Павел прислушивался к голосам, про которые однажды рассказала ему Юля – она начала их слышать даже раньше, чем надумала писать пьесу, после того, как прочитала случайно попавшуюся в руки книгу о событиях тысяча восемьсот тридцать седьмого года.
   – Наталия Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее, Двора Ее Императорского Величества камер-юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29-й день сего января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела его в Исаакиевский собор 1 числа февраля в 11 часов до полудня.
   – Граф Фикельмон явился на похороны в звездах; были Барант и другие. Стену в квартире Пушкина, говорят, выломали для посетителей.
   – В субботу вечером я видел несчастную Натали: настоящий призрак. Бедное, жалкое творение. И как хороша даже в таком состоянии!
   – Барон, скажите вашему сыну, Жоржу, что дядя его Строганов хранит память о благородном поведении, которым отмечены последние месяцы его пребывания в России. Невинно осужденный имеет право на сочувствие всех честных людей.
   – Мне чего-то недостает с тех пор, как я не видел вас, мой дорогой Геккерн. Поверьте, я не по своей воле прекратил мои посещения, которые приносили мне столько удовольствия. Подумайте, что меня возмутительным образом два раза отослали с галереи под тем предлогом, что это не место для моих прогулок, а еще два раза я просил разрешения увидеться с вами, но мне было отказано. Тем не менее верьте по-прежнему моей самой искренней дружбе и тому сочувствию, с которым относится к вам вся наша семья.
   …В те несколько долгих секунд, когда занавес уже закрылся, но в зале еще висела напряженная звенящая тишина, Павел испытал два чувства: почти физическое облегчение от того, что все наконец закончилось, потому что он больше не выдержал бы растущего напряжения. И немедленно после этого – панический страх. Почему такая тишина? Почему все молчат? А если не поняли? Если просто не понравилось?!
   Но в эту секунду зал взорвался аплодисментами и криками «Браво!» – и Павел с огромным облегчением почувствовал, что он ужасно любит всех этих людей, улыбающихся и украдкой вытирающих слезы, пробирающихся к сцене с простенькими букетами и стоя аплодирующих уставшим, но счастливым артистам. Да он их всех просто расцеловать готов!
   Мэра на этот раз на сцену не пригласили. Зато Тарасова, найдя Павла глазами, вдруг подошла к краю сцены и знаками попросила тишины. Все озадаченно смолкли.
   – Я хочу представить вам нашего спонсора и отчасти соавтора спектакля, без которого ничего этого не было бы, – Павла Андреевича Мордвинова. Спасибо вам, Павел Андреевич, от имени актеров и от имени всех зрителей. Идите к нам!
   Под оглушительные аплодисменты «спонсор и соавтор» неуклюже вскарабкался на сцену, где бывал уже не раз, и скромно встал с краю. Но кто-то из актеров тут же схватил его за руку и вытащил на середину, все взялись за руки и стали кланяться, и Павел тоже стал кланяться и улыбаться. Это получалось у него плохо: губы сводило от волнения, а подгибавшиеся ноги не слушались. Он не отваживался взглянуть в зал, где дышало, кричало, хлопало и шевелилось что-то огромное, многоликое и многорукое.
   Павел едва дождался, когда опустится спасительный занавес. Его тут же отпустили, и Мордвинов без сил рухнул на край кровати, служившей умиравшей Идалии последней сценой. Испугавшись, тут же вскочил, но его уже подхватили, стали тормошить, целовать, пожимать руки – как своему. Как своему! Поняв это, Павел отчасти пришел в себя и завертел головой, отыскивая Юлю.
   – Юля… Я сказать хочу… Чтобы сейчас, всем… На сцене! – сбивчиво забормотал он, хватая ее за руку.
   Юля непонимающе вздернула брови, но все же, глядя на его лицо, поставленным голосом, который легко перекрыл шум, крикнула:
   – Минуточку внимания! Пожалуйста! Павел Андреевич хочет что-то сказать!
   – Я хочу сказать… – одергивая пиджак и по возможности приводя в порядок шевелюру, начал вспотевший и взъерошенный Павел. – Что с первого мая для всех забронированы номера в отеле и билеты в Турцию. На пять дней. Это мой подарок…
   Он подумал и добавил:
   – Я очень прошу вас его принять.
   Восторженные крики и вопли, раздавшиеся со сцены, наверняка с удивлением слышали задержавшиеся в фойе зрители.
   Своей идеей подарить труппе пять дней у моря еще три недели назад Павел поделился со Светланой Николаевной.
   Директриса долго не могла прийти в себя. Она смозолила язык, убеждала Павла, что это напрасная трата огромных денег, которые лучше потратить на следующий спектакль или заплатить за аренду помещений, но он упорствовал. Потом возникло препятствие: оказалось, что у большинства работников театра нет загранпаспортов, в связи с их полной ненужностью. Все отдыхали на огородах, своих или родительских, вояжи за границу и отдых у моря могли себе позволить только Королевы да Ирка Лаврова, легко принимавшая в дар от очарованных ею поклонников мужского пола все подряд – от косметики до ювелирных изделий, включая денежные знаки. Пришлось сочинить легенду: якобы у Тарасовой появились знакомые в турфирме, которые сделают всем паспорта быстро и бесплатно. На общее недовольное и недоуменное «зачем» Тарасова сурово отвечала: на всякий случай. Заграничные гастроли, например. И когда все начинали хихикать, уже серьезно объясняла: раз можно хоть что-то сделать на халяву, пусть даже ненужное, то надо это сделать, а место загранпаспорт не пролежит. Магическое слово «халява» произвело желаемое действие, и документы все быстренько собрали. Светлана даже Юле не проговорилась! Если бы Павел знал, каких титанических усилий это ей стоило, он проникся бы к Светлане Николаевне еще большим уважением. Они оба, старательно прячась друг от друга, предвкушали, как обрадуются нежданным каникулам у теплого моря все-все, включая даже высокомерную Марианну!
   Курица – не птица, Турция – не заграница, листая буклеты с Карибами и Мальдивами, морщат нос профессиональные отдыхающие. Но их можно только пожалеть. А если вдруг, по мановению волшебной палочки, перенестись из серого, озябшего и едва начинающего отогреваться под робкими лучиками весеннего солнца Надеждинска на берег Средиземного моря, где все зеленое, синее и желтое, где вдали виднеются горы с еще заснеженными вершинами, где море и воздух одинаково прозрачны, где по утрам кричат муэдзины и все улыбаются вам, как будто только вас и ждали, – о, это самая что ни на есть заграница! Особенно если вы никакой другой не видели и не предполагали посетить в обозримом будущем. Дома остались только Дружинины, а вся остальная компания встретила день международной солидарности трудящихся у моря, занятая старательной ревизией всех отельных баров. Ну а какой русский после рюмочки-другой удержится от того, чтобы плюхнуться в холодную, но такую манящую морскую водичку! Они и плюхались, визжа на весь пляж и привлекая всеобщее внимание.
   Павел был неожиданно для себя счастлив, как никогда прежде. Он беспрестанно вспоминал спектакль, особенно те моменты, которые он придумал и подсказал Юле. Как хлопали и кричали «Браво!» зрители, как его вытащили на сцену, а он на подгибающихся ногах вместе со всеми кланялся и пытался улыбаться, хотя губы дрожали и в улыбку не складывались. Он радовался тому, что сумел хотя бы ненадолго сделать счастливыми этих чужих ему, в общем-то, людей, которые радовались неожиданно подаренной весне, как дети. И эти взрослые наивные дети сейчас любили его, как Деда Мороза, умеющего творить чудеса. И он их, кажется, тоже любил, вот что странно. Во всяком случае, ему было с ними хорошо и комфортно, как когда-то в студенческих компаниях, давно распавшихся, о которых он всегда вспоминал с теплотой и сожалением.
   Пожалуй, этот каприз с поездкой стал одним из самых прибыльных его капиталовложений, улыбаясь, думал про себя Павел, вспоминая слова Артура Грея, сказанные матросу Летике: «Если душа человека ждет чуда – подари ему это чудо, если ты в состоянии это сделать. Новая душа будет у него и новая – у тебя». Новая не новая, но душа у Павла и в самом деле пела!
   Только одно отчасти омрачало его настроение – Юля. В глубине души он рассчитывал, что романтическая обстановка просыпающейся средиземноморской природы (весенняя зелень, упоительный воздух, прозрачное до невидимости море и т. д.) и расслабляющая – отеля (бар, бассейн, хамам, массаж, джакузи) ненавязчиво переведут их отношения на какой-то иной этап. Не то, чтобы он был влюблен в Юлю, скорее, она была ему просто по-человечески интересна. Но, по его мнению, длительное общение с молодой симпатичной женщиной вне вопросов бизнеса просто обязано было расцветиться хотя бы намеком на флирт – пусть иронический, приятельский, но все же… К тому же в купальнике, высокая и гибкая, она была так соблазнительна, даже красивее Саши. А если сказать проще, без вывертов, то его самолюбие было задето тем, что Юля, проведя с ним бок о бок столько вечеров (и практически ночей), даже не пытается с ним кокетничать. И не проявляет к нему никакого интереса как к представителю противоположного пола. Ведь не подружки же они, елки-палки!
   Поначалу Павел в грядущих хитро спланированных переменах даже уверился, когда Юля вышла из своего номера не в вечных джинсах, а в светлых брючках и ярко-красной майке. Он уже успел подзабыть, что у нее такая изумительная фигура – гибкая, стройная, сильная. Здесь Юля не ходила – она бегала или летала, так казалось со стороны. Светлые волосы, освобожденные из плена вечной заколки, рассыпались по плечам, сделав лицо и моложе, и мягче. В глазах светилось счастье, с губ не сходила улыбка, и Юля то и дело легко и беспричинно смеялась – впрочем, как и все остальные, шутливо укоряя друг друга количеством выпитого. Но за остальными Павел не наблюдал так пристально.
   И поэтому, конечно, не замечал, как вместе с ним любуется Юлей Батраков, опять потягивавший одну рюмочку за другой и после ужина уходивший спать на подгибавшихся ногах. Как откровенно флиртуют Таня и Макс, как они танцуют, прижавшись друг к другу и незаметно сбегают с дискотеки на ночной пляж, будто улучившие минутку подростки. Он не замечал, как ревниво и неотступно следит за ними Петя. Как все время боковым зрением отслеживает Петю Марианна Сергеевна. Как долго-долго прогуливается по берегу, любуясь закатом, Долинина в немыслимой черной хламиде в почтительном сопровождении толстенького немецкого старичка, ни слова не понимающего по-русски, впрочем, как и его спутница – по-немецки. Как приходит в свой номер под утро махнувшая на Павла рукой легкомысленная Ирка, ежедневно пополняя свой небогатый словарный запас новыми немецкими словами, все больше с уменьшительными суффиксами (русских в отеле было немного, в основном пенсионеры из Германии, коротавшие в Турции зиму). И как демонстративно нежны друг с другом Саша и ее супруг – Дмитрий поставил непременным условием Сашиной поездки то, что он тоже поедет вместе с театром.
   – Комедия, четыре акта, пейзаж – вид на море, много разговоров, пять пудов любви, – задумчиво перефразируя Чехова, сказала как-то все замечавшая Тарасова. – Только вы, девочки, мне хлопот не доставляете. Эх, глупые вы…
   Занимавшие соседние лежаки «девочки» – Ольга и Лариса – согласно кивали, не отрывая взглядов от солнечных зайчиков на волнах. Раньше обе они и моря-то никогда не видели, поэтому все остальное интересовало их куда меньше.
   Павел, поняв, что если пустить дело на самотек, то оно опять закончится ничем, решил предпринять некоторые усилия, поначалу даже увенчавшиеся успехом: на третий день после ужина вместо танцев ему удалось уговорить Юлю зайти к нему в номер – якобы поговорить о планах на будущее. На будущее театра, разумеется. Фрукты, вино, открытый балкон, стрекотанье цикад, запахи южной ночи… беглым взглядом оценив декорации, Павел остался вполне доволен. В конце концов, он раньше не прикладывал и десятой доли усилий для того, чтобы заинтересовавшая его женщина оценила его по достоинству, все и само собой отлично происходило.
   И ни-че-го из этого не вышло! Ровным счетом. Они посидели сперва на балконе, потом Юля озябла, и они вернулись в комнату. Выпили, поговорили: о последней премьере, о совместной работе, о том, что Юля будет летом писать новую пьесу и что он, Павел, был бы опять счастлив ей помочь, если она позволит – отчего же нет, если он найдет время. Павел, подливая вино в ее бокал, даже отважился задать вопрос не по теме, который его давно уже занимал.
   – Юля… Я никогда не имел так близко дела с творческими людьми. Извини, если не так сформулирую…
   – Да? – Юля взглянула внимательно, заинтересованно. Даже бокал поставила.
   – Ваш театр… то есть не ваш конкретно, а вообще театр. Это же все ненастоящее. Игра. Суета, чепуха, туман, ветер дунет – и нет ничего. Кино в этом смысле и то основательнее. А вы на это жизнь кладете. Зачем?
   Юля хмыкнула, помолчала. Взглянула на него еще раз, будто проверяя, стоит ли с ним серьезно разговаривать. Все же ответила:
   – Мне почему-то казалось, что ты и сам понял. Для нас это и есть жизнь. Жизнь человека. Не клерка, не директора, не пассажира, не мужа и не соседа – а человека. Над землей, понимаешь? Любовь или ненависть в чистом виде. Взлет. Падение. Или полет – как получится. В жизни этого нет, ну, или редко бывает. И не у всех, а только кому отпущено. Но это объяснить трудно. Или понимает человек – или нет. Извини.
   – А у тебя было? – вдруг некстати спросил Павел, сам вообще-то разговоры «за душу» не любивший.
   – Что? – не поняла Юля.
   – Любовь.
   Она долго думала, прежде чем ответить. Очень долго.
   – В жизни, наверное, нет. Только на сцене.
   Его она ни о чем не спросила, поэтому Павел сам сказал:
   – И у меня, наверное, нет. Я вообще не очень люблю людей. А на сцене я не был. Только благодаря тебе с краешку постоял. Цепляет, если честно.
   – Надо стараться любить, – задумчиво, не глядя на него, произнесла Юля. – Любить людей рядом, просто так, потому что они – люди. Это трудно, почти невозможно. Но иначе ты сам будешь… не совсем человеком. Мы же об этом и пытаемся говорить. На это не жалко жизнь положить, как по-твоему?
   И только тут Павел понял свою стратегическую ошибку. Увлекшись и заведя разговор в дебри возвышенного, он теперь не имел ни малейшего представления, как вернуть его на уровень, на котором возможно продолжение. То есть то продолжение, которое он первоначально имел в виду, заказывая в номер вино и фрукты. Изображать порыв вдруг нахлынувшей страсти было бы, по меньшей мере, смешно. Можно и по морде схлопотать, пожалуй. А главное, Юля бы его немедленно раскусила: тот, кто сам умеет играть, чужую игру поймет сразу. Она, кажется, вообще все поняла. Легко встала, слегка потянувшись, выглянула за окно. Павел тоже вскочил и встал столбом, не зная, куда девать руки.
   – Что-то заболтались мы с тобой, Павел. Спать очень хочется. Я стараюсь вставать рано-рано, с рассветом, чтобы ни минуты от этого счастья не проспать. Я ведь никогда на Средиземном море не была. Думала, и на Черном хорошо. Теперь вижу, что это две большие разницы. Спасибо тебе большое!
   Она подошла к нему и поцеловала в щеку – не поцеловала даже, прикоснулась, по-дружески. Павел дернулся, поднял было руки, чтобы ее обнять… Но Юля, легко и необидно отстранившись, уже шла к двери. Попрощалась и вышла, только тюлевые шторы взметнулись от сквозняка ей вслед, будто хотели задержать, но тоже разочарованно повисли.
   Павел опять опустился в кресло, механически, чтобы занять руки, взял из вазы яблоко. Покрутил так и сяк, думая о чем-то. И вдруг с размаху швырнул его об стенку так, что сочный спелый плод разлетелся на гадкие мокрые ошметки.
   Вот примерно так же Павел себя и чувствовал.
   Было у странного их разговора и еще одно неприятное последствие, которому еще суждено было сыграть свою роль в истории города Надеждинска.
   Марианна Сергеевна, которая, разумеется, жила в номере одна, уже давно лежала в постели, наслаждаясь ничегонеделанием и прихваченным из дома детективом в мягкой обложке, до которого все не доходили руки. А книжка оказалась очень интересная. Королева как раз раздумывала: не спуститься ли ей в бар за чашкой кофе, чтобы взбодриться и дочитать, или уж отложить книжку до завтра и предаться сну, как вдруг раздался громкий и требовательный стук в дверь.
   – Сашка? – удивилась Марианна Сергеевна. – Ты чего это? А Дима где?
   – Спит, – отмахнулась Саша. – Поговорить надо.
   Зайдя в комнату, она первым делом закрыла балкон.
   – Мне душно! Там такой воздух… – возмутилась было мать.
   Но Александра и ухом не повела. Уселась в кресло и выжидательно уставилась на мать. Та, с неохотой подчинившись, села.
   – Там не воздух. Там слышимость, – дочь махнула рукой в сторону балкона. – Просто черт знает какая слышимость.
   – Ну да. Особенно если очень захотеть что-то услышать, – невозмутимо кивнула мать. – У вас же Пал Андреич в соседях, так я понимаю? И что там у него интересного?
   – Так, – кивнула Сашка. – К нему сейчас Ваганова пришла.
   – Да-а? – заинтересованно протянула Марианна Сергеевна. – И что?
   – Ничего. То есть я не знаю, они в комнату ушли, я же не буду к стенке ухо прикладывать.
   – Хорошо, а на балконе о чем речь шла? – как всегда точно улавливала суть вопроса Марианна Сергеевна. – Что они такое сказали, что ты вся горишь прямо?
   – Ничего я не горю. – Сашины глаза зажглись злым блеском. – Знаешь, почему Юлька у меня Полетику забрала?
   – Теряюсь в догадках, – неприязненно пожала плечами Марианна Сергеевна. – Сама, наверное, хотела блеснуть. В главной-то роли.
   – Ей этот приказал.
   – Кто? Мордвинов? Не может быть! – не поверила мать. – Ему что за дело до распределения ролей?
   – Они там сидели на балконе, болтали всякую чушь. Павел хвост распускал, какой он крутой и умный, как он ей помогал пьесу писать…
   – А она?
   – Она поддакивала. По-моему, больше для того, чтобы он отвязался.
   – Как же, чтобы отвязался. Однако в номер пошла на ночь глядя, – резонно усомнилась Марианна Сергеевна. – И что?
   – Он и говорит: я же прав был, когда сказал, что Идалию не Саша должна играть, а ты. Она, говорит, то есть я, конечно, красивая. Но тут одной красоты мало. В Идалии главное не красота, а ум и склонность к интриге. А главное, способность эту интригу придумать и провести. В тебе, говорит, это есть. А в Саше – нету.
   – Всего-то? Ну и что ты взъелась? У тебя фактура другая, чем у Юльки. В ней стервозности больше, она мужик в юбке. То есть в джинсах. Она режиссер, все правильно. И Идалия тоже режиссер в определенном смысле. Стоило меня будить?
   – Мама, ты не спала! И не делай вид, что не понимаешь! Он назвал меня дурой! – вспылила Александра.
   – Не поверю. Придумываешь ты, – отрезала Марианна Сергеевна.
   – Ну, не прямо назвал, конечно. Но ты понимаешь, я, по его мнению, красивая, и все. Пустая дура. Кукла. Ни ума во мне нет, ни склонности к интриге, ни характера.
   – Выдумываешь ты, Сашка. И не морщи так лоб, морщины будут. Просто злишься на него, что у тебя с ним не получилось.
   – И это тоже, – исподлобья глядя на мать, кивнула Саша.
   – Ну и наплюй, не последний мужик в твоей жизни, – потянувшись, посоветовала Марианна Сергеевна. – В Италию тебя свозил, шмоток накупил. Не в этом дело, конечно, но все равно… красиво. Мне бы твои годы и твою внешность, я бы вообще такими вопросами не заморачивалась – ну попался один дурак, не оценил в полной мере. И черт с ним, сколько их еще будет, Сашуня!
   – Не в этом дело, – упрямо повторила Саша. – Он меня не считает ни женщиной, достойной внимания, ни хорошей актрисой. Сволочь!
   – Сволочь, конечно, – охотно согласилась Марианна Сергеевна. – Так что ж нам с тобой теперь, пойти морду ему набить?
   – Я пойду к нему и скажу, что с ним все из-за денег. И я, и Ирка, и эта его, вокруг которой он хороводы водит. А как мужик он – ноль без палочки.
   – Ну и дурочка ты, Сашка! – засмеялась Марианна Сергеевна. – Ты недавно фильм «Девчата» не пересматривала? Повариха любит лесоруба, а потом узнает, что он с ней на пари любовь закрутил. Во-первых, он тебе не поверит. Потому что и ты не из-за денег, и Юлька. Даже Ирка, и та больше ради спортивного интереса и для пополнения коллекции. А потом, если за деньги, то что в этом для мужчины обидного? Деньги – это часть его статуса, его, можно сказать, продолжение. Ты знаешь, кстати, что он не просто директор, а собственник контрольного пакета акций завода? Дядя ему передал. Это такие деньги, зайка моя, что любого урода в секс-символ превратят. И на самом деле мужики в этом ничего зазорного не видят, говорят только. Жаль, конечно, что сорвался с крючочка, ну да ничего не поделаешь. А говорить ему не надо ничего. Только врага наживешь.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация