А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Островок счастья" (страница 17)

   В конце концов, именно Павел первым сформулировал то, что Юля чувствовала и понимала, но никак не могла облечь в слова: несмотря на то что Пушкин на сцене не появлялся и говорили о нем больше с раздражением, чем с симпатией, это был спектакль о гениальном поэте. О поэте, который прожил быстро и ярко, выполнил свою миссию, предназначенную ему Богом – и искал пути ухода, смертельно устав от жизни с ее счетами, долгами, неудачами и сплетнями. А маленькие люди, не гении, все те, кто пытался интриговать или бесхитростно жить рядом с ним своей маленькой жизнью, просто попали в орбиту планеты, несущейся к катастрофе – и поэтому были обречены. С уходом Пушкина закончилась и жизнь многих – Екатерины, Натали, Идалии, Жоржа. Сначала они не догадывались об этом и продолжали жить… а потом приходило понимание того, что жизнь кончена, что, уходя, он забрал их с собой, что так отчего-то было угодно судьбе.
   И название, кстати сказать, тоже нашел Павел: строчку из Пушкина. В самом деле, в том, что случилось, не виноваты были ни Идалия, ни Дантес, ни сам ревнивый гений, женатый на первой красавице. Просто именно такой уход задумал для своего любимца Всевышний, а поэт ее покорно принял: «Но Твоя да будет воля, не моя…».
   По просьбе Юли Павел еще раз посмотрел спектакль «Канотье», который в свое время стал причиной их ссоры. И то ли увидел его другими глазами, то ли сам изменился, но понял на этот раз, что спектакль – про любовь. Без алых парусов и однозначно без перспективы их появления, про странную, больную, раненую и ранящую, обреченную и ни на что не надеющуюся – но любовь. Не полюбил, не зацепился душой, но понял. Юля это оценила, хотя все же и не удержалась от маленького реванша, всучив ему несколько томиков по истории театра, теории драмы и режиссерскому мастерству. Как и любая женщина, она непременно хотела, чтобы последнее слово осталось за ней. Павел, посмеиваясь, взял и даже обещал прочитать на досуге.
   Но вот чего у него не было в последнее время, так это досуга. После работы, дождавшись окончания спектакля, он мчался к Юле, чтобы продолжить работу над пьесой. У него уже появились свои тапочки и своя кружка для чая (такая, как он любил, огромная, на весь заварочный чайник без добавления кипятка, плюс лимон и шесть ложек сахара). Они наскоро ужинали и садились то за книги, то за компьютер и придумывали, постепенно вживаясь в чужие образы и начиная думать и действовать, как они. Это занятие на удивление быстро и незаметно увлекло Павла настолько, что если Юля отказывалась от встречи, ссылаясь на занятость, то он расстраивался, тосковал и по вечерам никак не мог найти себе занятия, слоняясь из угла в угол. А придумывать что-то без Юли у него не получалось. О, как он теперь ее понимал! Ему не раз уже по ночам снились странные сны, в которых действовали герои их пьесы, они что-то говорили, объясняли… и он все хотел проснуться, проснуться и записать! Но, проснувшись, ничего не мог вспомнить.
   С одной стороны, Павел сам себе удивлялся: до сих пор ничто не захватывало его так властно и без остатка, как эта пьеса – даже любовь или то, что он считал таковой. Но, с другой стороны… Он всегда в глубине души слегка завидовал тем своим знакомым, которые, достигнув высот в бизнесе, вдруг начинали искать что-то, как он смеялся, «перпендикулярное». Они ударялись в политику, лихорадочно меняли жен, записывались на курсы гешальтпсихологии, заворачивались в узел под руководством специально выписанных из Индии йогов, мотались на джипах по Тибету или играли в Одиссея на просторах Средиземного моря. Он понимал: им чего-то не хватало, и они нашли, чем заполнить вакуум. А ему помогла зеленоглазая красавица Идалия с нежным и грустным взором, затеявшая смертельную для себя интригу. Ну, и Юля, конечно.
   Возможно, во всем этом и в самом деле было что-то мистическое. Во всяком случае, Юле, во всем искавшей знаки и совпадения, нравилось так думать. Однажды она спросила у Павла, знает ли он историю своей семьи.
   – Не дальше прадеда, – ответил он. – Семья большая, но многие умерли во время блокады. Тогда было не до документов и не до альбомов, сама понимаешь. По материнской линии родня работала на Путиловском заводе – и до революции, и после. Кстати, Николай Мордвинов, актер – помнишь такого? – тоже наш родственник, только не помню какой. А по отцовской я и не знаю никого.
   – То есть Мордвинова – это фамилия твоей мамы? – обрадовалась Юля. – Раз дядя тоже Мордвинов? И ты говоришь, что вы всегда жили в Петербурге?
   – Да в чем дело-то? – не понимал Павел.
   – Помнишь, я тебе рассказывала, что когда Идалия пригласила Натали к себе домой, там вместо хозяйки ее встретил Жорж и устроил неприятную сцену? И Пушкину спасло появление маленькой девочки, дочери хозяйки, няня не уследила за ней, и она вбежала в комнату за игрушкой. Помнишь?
   – Да, да, и что из этого? – Павлу не терпелось вернуться к работе.
   – Девочке было пять лет, завали ее Лиза, – заторопилась Юля, предвкушая грандиозное открытие. – Когда Лиза выросла, она вышла замуж за Николая Александровича Мордвинова! И у них было две дочери, Мария и Надежда. Понимаешь? Ты вообще можешь быть родственником Идалии! Надо заказать исследование, тебе составят родословную, это сейчас очень просто делается…
   – Не придумывай! – от души расхохотался Павел. – Мордвиновых на Руси полным-полно, не особенно редкая фамилия. Сейчас все в дворяне лезут, а за деньги меня и вовсе в Рюриковичи возведут!
   Он немедленно забыл об этом разговоре, потому что в возможность своего дворянского происхождения и родства с Идалией верил примерно так же, как и в гороскопы, которые ему ежедневно зачем-то присылали на сотовый телефон, а он удалял не читая.
   Теперь они проводили вместе почти каждый вечер, засиживаясь за полночь. Еще ни с одной женщиной в своей жизни он не проводил столько ночей подряд, посмеиваясь, иногда думал про себя Павел. И сохранил абсолютно платонические отношения… Кому расскажи – засмеют. Но никому ничего рассказывать он, разумеется, не собирался.
   Вместе, сцена за сценой, сочиняли спектакль, пытаясь увидеть лица: Максим, конечно, – Дантес, а Саша – Идалия (ведь, судя по портрету, она была так же красива, как и Натали, а роль Натали в их спектакле слишком мала). Долинина отлично совпадает с Идалией в старости, а Юра – вылитый штаб-ротмистр Александр Михайлович Полетика, «божья коровка». Петя, конечно, – Савельев, а Таня – Шарлотта. Когда их шумные дискуссии стали мешать Юлиному сыну Сереге учить уроки и спать, Юля, скрепя сердце, все-таки согласилась приходить работать к Павлу. Теперь они ужинали гораздо плотнее, потому что Павлу приносили ужины из ресторана, потом разговаривали и писали, потом он отвозил ее домой. Оба никому ничего не были должны и потому не интересовались, какие про них ходят слухи в городе, который знал все.
   И, как это всегда бывает, оба в своем высокомерии ошибались.
   Как раз в один из таких вечеров, когда Юля прийти не смогла и Павел пытался занять себя чтением, ему вдруг позвонила Александра и спросила, один ли он и можно ли ей «заглянуть на минутку». Стараясь не выказать удивления (с декабря они с Сашей встречались только на премьерах и тусовках; она ни словом, ни взглядом не напоминала об их отношениях, а он и тем более не считал возможными какие-либо намеки), он сознался, что коротает вечер вдвоем с книгой и что она, разумеется, может зайти. Саша позвонила в домофон почти сразу: скорее всего, она уже подъехала и звонила от калитки. Павел открыл ворота, и ее машина въехала во двор.
   Павел невольно залюбовался тем, как Саша легко и грациозно выпорхнула из машины и торопливо пробежала несколько шагов по тропинке, ведущей к крыльцу. Павел отступил назад, что одновременно должно было передавать его восхищение и служить приглашением в дом.
   Взлетев по ступенькам, Саша остановилась, переводя дыхание. Ее длинные блестящие волосы рассыпались по плечам, на щеках горел румянец, темные глаза в окружении длинных ресниц сияли. А потом обняла его, прижалась всем телом и поцеловала. Так, обнявшись, они и вошли в дом – правда, не без труда, потому что Павлу пришлось пятиться задом.
   Дальше происходило нечто странное: Павел отвечал на Сашины поцелуи и будто видел себя со стороны. Возникло ощущение, что он играет роль в спектакле – хорошо играет, даже отлично! – и в то же время является зрителем этого самого спектакля. Да-а, вот что значит не на шутку увлечься драматургией, во всем начинаешь видеть театр, даже там, где вообще ничего видеть не надо. А надо просто закрыть глаза и отдаться во власть любящего человека.
   Но он не чувствовал, что Саша любит. Она вправду соскучилась или отлично сыграла – нетерпеливая летящая походка, эти сияющие глаза и жадные послушные губы? Она в самом деле охвачена нетерпением или так полагается, когда играешь роль возлюбленной, наконец вернувшейся к любимому после долгой разлуки? И почему в прошлый раз он верил в Сашину искренность, в ее порыв, а сейчас… Даже то, что она была одета в платье переливающегося шоколадного цвета, идеально подходящего к ее глазам и волосам, тоже показалось Павлу придуманным, нарочитым. Не просто красивым нарядом, а тщательно выбранным костюмом, чтобы создать образ. Да-а, чистая паранойя. Но почему приступ подозрительности случился именно теперь? Ведь не Юлькины же книжки про актерское мастерство тому виной, он их и не читал еще… так, пролистал только. Наверное, потому, что сам тоже все время играл, вдруг отчетливо понял Павел. Истосковавшегося любовника замужней и потому несвободной красавицы. Скучающего в провинциальной глуши миллионера. Всемогущего доброго мецената. Гулливера среди лилипутов, мать его…
   Конечно, он все сделал правильно и как положено, на автопилоте, как не раз уже проделывал в жизни, выбирая на ночь, на неделю или на год очередную «любовь». Мастерство не пропьешь. Но противное ощущение фальши впервые в жизни отравило ему эту ночь и эту сцену под названием «страстная ночь любви» из пьесы совершенно бесталанного автора.
   Уже под утро, когда Павел собирался заснуть с чувством выполненного долга (ни в коем случае лицом к стенке, наоборот, уткнувшись носом в ее волосы, которые и в самом деле замечательно пахли не то лавандой, не то еще чем-то очень тонким и приятным), Саша вдруг поднялась на локте и стала водить пальчиком по его лицу. Павел открыл глаза и улыбнулся: чуть устало, слегка удивленно, без тени недовольства.
   – Паша… Я тебе не хотела говорить… Я, наверное, с мужем буду разводиться, – тихо произнесла Саша, теперь рисуя пальчиком узоры на его груди.
   – Из-за нас? – В голосе тревога (за нее, разумеется), сочувствие, понимание.
   – Нет. Он о нас не знает ничего…
   «И ни оттенка фальши!» – мысленно восхитился Павел, благодаря болтушке Ирке отлично знавший про историю с саблей Городничего.
   – Тогда что?
   – Мы разные… – задумчиво произнесла Саша. – В общем, это был не мой выбор. Родители нас познакомили, он папе очень нравился. А я согласилась.
   Павел понимал, что должен задать какие-то вопросы, но он никогда не нарушал однажды взятое правило: без особой необходимости не обсуждать со своими любовницами их мужей. Ведь должна же быть, в конце концов, хоть какая-то мужская солидарность!
   Не дождавшись ответной реплики, Саша начала что-то говорить про непонимание, несходство характеров и ревность… Но Павел уже понял, какой реакции от него ждут. Что ж, ничего нового, такое случалось уже не раз в его богатой биографии Казановы, лучший выход из положения – спустить все на тормозах. Здесь действовали три следующих пункта из «Правил обращения с чужими женами, оказавшимися в его постели»: ни в коем случае не пытаться свести все к шутке, не отговаривать, не подавать надежд.
   – Ты должна поступать так, как лучше тебе, Саша, – мягко сказал Павел. – Тебе и никому другому. Это самое главное правило.
   Дальше, как показывала практика, события могут идти по двум вариантам. Если женщина была неумна, она спрашивала томным голосом: а как лучше тебе, любимый? Более понятливая как минимум откладывала развитие темы до следующего удобного случая.
   Саша была умна. К тому же она была неплохой актрисой и отлично понимала интонацию, которая всегда больше и важнее содержания. «Ты можешь разводиться, можешь продолжать жить со своим мужем в любви и согласии, но я пока не собираюсь предпринимать по этому поводу никаких действий», – вот что означала его интонация. Это была мягкость, в которой вязнешь. И всё.
   На этом разговор закончился. Оба сделали вид, что ничего не произошло. Утром, когда Павел собирался на работу, Саша быстро выпила чашечку кофе, легко чмокнула его в щеку и уехала, помахав и даже улыбнувшись на прощание.
   В конце марта Юля предложила к постановке свою пьесу. Ее приняли тем более восторженно, что роли были написаны для каждого с учетом фактуры и возможностей. Премьеру спектакля «Но Твоя да будет воля…» назначили на апрель, и, чтобы успеть, репетировать начали без оглядки на время – впрочем, как всегда.
   На первую же репетицию, ко всеобщему изумлению, заявился не кто иной, как директор завода Павел Мордвинов. Событие, доселе в истории театра не зафиксированное.
   – Я тихонечко посижу, можно? – просительно посмотрел он на Тарасову, и та, переглянувшись с Юлей, сделала неопределенный жест, который можно было понимать как угодно.
   – Вообще-то это не принято, чтобы посторонние… – начала было Юля и вдруг задумчиво замолчала, споткнувшись на полуслове, и все это тоже отметили, как странность. – Хорошо, оставайтесь.
   Все удивились бы еще больше, если бы узнали, что Павел Андреевич, человек страшно занятый и вообще, по местным понятиям, небожитель, приходил и на вторую репетицию, и на третью, но уже тихо сидел, незамеченный, на балконе, оттуда подслушивал и подглядывал, и делал какие-то записи в блокноте.
   На четвертой репетиции грянул гром. Стараясь не встречаться с Сашей глазами, Юля тихо, но решительно объявила, что роль Полетики будет играть она сама, а ей, Саше, отдает роль Натали. Пока Саша хлопала глазами, приходя в себя от такой новости (Полетика – главная роль, а Наталья Николаевна – проходная), Марианна Сергеевна потребовала объяснений.
   – Саша не сможет сыграть так, как надо Юле! – решительно пресекла попытку бунта Тарасова. – Она – автор и режиссер и имеет полное право. Я с ней согласна.
   – Саша слишком красивая, Идалия такой не была, это будет всем мешать, – все же объяснила Юля. – И потом, нас никто не поймет, если Натали сыграет не Саша. Ее даже гримировать не надо.
   Саша обиделась, признав, однако, что в рассуждениях Юли есть здравое зерно. Ей всегда говорили, что у нее внешность пушкинской мадонны, так и в самом деле глупо было бы огород городить.
   Костюмы на сей раз, не скупясь, заказали в Екатеринбурге («Мы с ними еще потом пять сезонов будем жить припеваючи!» – потирала руки Тарасова). Оттуда же приехал и отличный художник-постановщик. Репетировали днями напролет, заказывая обеды в заводской столовой и забросив на произвол судьбы привычных ко всему и уже не роптавших домочадцев. Местные журналисты, заинтересовавшись материалом, авансом подняли такую шумиху, что билеты разлетелись враз. И даже (неслыханно!) пришлось назначить спектакли на последние дни мая, хотя обычно в это время все население Надеждинска в полном составе копало огороды, вынужденно забывая о существовании театра до конца садово-огородного сезона.
   На премьере не то что яблоку – кедровому орешку пришлось бы долго искать место, чтобы упасть. Сидели на приставных стульчиках и стульях, принесенных из фойе, стояли за последним рядом и сидели на газетках на лестнице балкона.
   Юля волновалась так, что не могла говорить, и вот уже час молча сидела в гримерке, объясняясь жестами. Павел Андреевич Мордвинов лично приперся за кулисы, произведя переполох, как лис в курятнике, и пожелал всем удачи. Все уже, конечно, знали то, что он имел отношение не только к финансированию постановки, но и к написанию пьесы, а также то, что Юля время от времени оговаривалась и говорила ему «ты». Но все равно, видя директора в тесных коридорах закулисья и убогих гримерках, едва ли не крестились, чтобы прогнать видение, таращили глаза и норовили побыстрее скрыться с глаз. Мордвинов, поняв свою неуместность в этом тесном мирке, обитатели которого были взвинчены до последнего предела, ретировался в зал и уселся в свое обычное кресло в первом ряду.
   Павел и сам волновался так, что его потряхивало. Он весь день не мог думать ни о чем, кроме как о премьере, и даже пару раз, не выдержав, заговаривал о ней с Варварой Петровной. С тех пор как до секретарши дошла информация об участии Павла Андреевича в делах театра, он стал жить как у Христа за пазухой: все его распоряжения, желания и даже капризы исполнялись мгновенно и идеально точно, чай он теперь пил без мяты и с пятью ложками сахара, а то и вовсе требовал кофе, для чего Варвара Петровна пошла на небывалые жертвы и освоила навороченную кофемашину. Раскланиваясь и кивая знакомым, Павел сидел, постукивая пальцами по подлокотнику и считая минуты до начала. Третий звонок… еще минута, вторая… Да что же они тянут?!
   И тут тяжелый темно-синий с золотыми кистями занавес, вздрогнув, пополз в стороны – сперва лениво, как бы нехотя, а потом все быстрее. Павел перевел дыхание и уставился на пока пустую погруженную в темноту сцену. Оттуда, из темной глубины, вдруг потянуло сквозняком, будто кто-то невидимый и огромный неслышно вздохнул. В зале еще продолжали возиться, что-то говорить, и Павел почувствовал, что готов убить любого, кто вздумает шуршать бумажками или отвечать на телефонные звонки. Надо же, а раньше он за собой не замечал ничего подобного…
   Глаза привыкли к темноте, и на сцене стали угадываться очертания предметов. Вдруг появился человек в мундире, неторопливо покопался в папке с документами, которую держал в руках, нашел нужный. И равнодушно, без интонаций, прочитал:
   – Полициею узнано, что вчера, 27 января, в пятом часу пополудни, за чертою города позади Комендантской дачи происходила дуэль между камер-юнкером Александром Пушкиным и поручиком Кавалергардского Ее Величества полка бароном Геккерном. Первый из них ранен пулею в нижнюю часть брюха, а последний в правую руку навылет и получил контузию в брюхо. Господин Пушкин при всех пособиях, оказываемых ему его превосходительством господином лейб-медиком Арендтом, находится в опасности жизни. О чем вашему превосходительству имею честь донесть – старший врач полиции Юденич Петр Никитич, статский советник.
   Сумерки рассеялись. Глазам сразу притихших зрителей открылась просторная комната. Ее обстановка свидетельствовала о болезни кого-то из обитателей дома – везде банки, пузырьки с лекарствами. Сквозь плотные шторы почти не пробивался свет. На огромной, едва ли не в половину сцены, кровати обложенная подушками лежала Старуха. То ли от слов Чиновника, то ли от дурного сна, она проснулась и безуспешно попыталась приподняться на постели.
   – Что?.. Зачем… Опять… – забормотала она. – Опять это. Проклятый арап! Который час? Эй! Да есть там кто-нибудь?!
   Чиновник, убедившись, что Старуха проснулась, ушел, не обращая внимания на ее крики. Появились Сиделки – сразу четыре, так было задумано режиссером, – и спектакль стал набирать обороты. Старуха – Идалия Григорьевна Полетика, восьмидесяти трех лет от роду – вспоминала молодость, балы, интриги, влюбленности. И перед ней, как живые, появлялись те, кто уже давным-давно покинул этот мир. Сперва Павел узнавал знакомые лица, а потом перестал. Это были уже не Юля и не Долинина, не Петя и не Макс Рудаков, но обворожительная Идалия, влюбленный поручик Савельев, блестящий кавалергард Жорж Дантес…
   Когда закончилось первое действие и занавес закрылся, Павел вдруг понял, что просидел больше часа, ни разу не поменяв позы, вцепившись в подлокотник кресла так, что онемели пальцы.
   В антракте, не в силах поддерживать вежливую беседу и выслушивать мнения о спектакле, он пробрался за кулисы и замер в каком-то закутке. Всем было не до него: актеры бегали, говорили что-то непонятное, кто-то с кем-то ругался, на Павла никто не обращал внимания, пока не наталкивался на него, как на мебель, стоящую в неположенном месте. Павел сбежал и оттуда, вышел на улицу через служебный вход и курил в каком-то углу, пока вахтер не позвал его обратно, потому что уже дали третий звонок.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация