А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "История экономической мысли" (страница 19)

   Вопрос 38 Либеральные концепции хозяйствования. Теория «первичного» и «вторичного» хозяйствования П. Б. Струве

   Отвергая планово-централизованную систему и прогнозируя ее неминуемый крах, русские либералы противопоставили ей собственное видение того, каким должно быть эффективное хозяйствование. Они не сомневались в преимуществах либеральной экономики, основанной на принципе хозяйственной демократии, только в ней они усматривали возможность спасения России.
   Одна из интереснейших концепций хозяйствования была сформулирована академиком П. Б. Струве. В его работах еще дореволюционного периода ученый прямо говорил о бессмысленности и гибельности замены «стихийного хозяйственно-общественного взаимодействия» хозяйствующих субъектов их «планомерным, рациональным сотрудничеством и соподелнением»,[26] о «фанатичности» идеи «полной рационализации цен и всецелого управления их царством»,[27] поскольку ни индивидуальный, ни коллективный разум не способен охватить такое обширное поле и подчинить все происходящие в нем процессы единой воле. Ключевыми категориями учения П. Струве явились такие понятия, как хозяйствование, хозяйство, цена, рынок, частная собственность, экономическая свобода, возмездность.
   Под хозяйствованием Струве разумеет «определенную деятельность людей, направленную на поддержание жизни во всей полноте ее проявлений». Другими словами, суть хозяйствования «состоит в приобретении или стяжании и использовании средств для удовлетворения потребностей, и притом всех потребностей».[28]
   Автор выделяет два основных типа хозяйствования: «первичное» (натуральное) и «вторичное» (денежно-ценовое). Особенность «первичного» хозяйствования состоит в том, что в нем отсутствует «естественное» измерение хозяйственных процентов, поскольку здесь не существует никакого единого «наперед данного мерила».[29] Оно есть «простая забота о поддержании жизни», не более.
   «Вторичное» хозяйствование, в противоположность натуральному «первичному», Струве называет развернутым или денежно-ценовым. Именно его он считает хозяйствованием «в подлинном и точном смысле».[30] Здесь имеют место цена и деньги – признак естественного измерения и измеримости, который «сообщает хозяйствованию определяющий смысл; придает ему особую окраску», явственно ограничивающую его как от «первичного» хозяйствования, так и «от всей совокупности прочих областей жизни культуры», таких как религия, нравственность, искусство, наука, право.
   С категорией «хозяйствования» органично связано понятие «хозяйство». Однако эти понятия, по Струве, отнюдь не идентичны, как это принято считать. Под хозяйством ученый понимает «целенаправленное (телеологическое) волевое единство хозяйствования, ставящего перед ним те или иные цели, сокращающего ему смысл».[31] Иными словами, суть понятия хозяйства конституируется с помощью таких слагаемых, как хозяйствование и его носитель – хозяин. Только домашнее единичное хозяйство Струве считает «истинным». Народное и городское хозяйства он называет «псевдохозяйствами», т. е. совокупностями «истинных хозяйств».
   В реальной жизни имеет место некая множественность противостоящих друг другу и друг с другом соприкасающихся единичных хозяйств. Подобный атомистический подход приводит Струве к проблеме способов взаимодействия единичных хозяйств, их сложения в целое. Ее он еще в 1900 г. считал главной задачей экономической теории, состоящей в «уяснении принципов, вытекающих из существа хозяйственной деятельности, определяющих жизнь отдельных хозяйств, а также в уяснении тех явлений, которые вытекают из сосуществования и взаимодействия этих хозяйственных единиц и объективно обусловливаются этим взаимодействием независимо от сознания и воли как хозяйствующих субъектов, так и какого-нибудь другого субъекта высшего порядка (государства и т. п.)».[32]
   Способы сосуществования хозяйств, по Струве, целиком предопределяются способами организации общества как «сожительства или сосуществования людей».[33] Автор четко видит прямые и обратные связи: хозяйство является важной стороной многоликой общественной жизни, воздействующей на все остальные стороны и тем самым на весь социальный строй, и наоборот, та или иная форма общественного устройства сама влияет на хозяйствование, сообщая ему тот или иной способ организации.
   Струве разграничивает следующие способы, которыми какая-либо группа совместно живущих людей (целое) может быть составлена из отдельных индивидуумов (частей).
   1. Простая совокупность людей, живущих друг подле друга, но независимо друг от друга. Это – сумма людей, но еще не общество.
   2. Система людей. Это группа не только друг подле друга живущих, но, кроме того, друг с другом связанных и друг на друга воздействующих, следовательно, координирование живущих людей. Такая система людей и есть общество.
   3. Единство людей. Это группа людей, в которой, помимо взаимной связанности отдельных членов, присущей системе, существует и единый руководящий центр, т. е. единая воля. Эта воля формулирует определенные цели и подчиняет себе всех членов группы. Единство людей поэтому представляет собой не только координацию, но и субординацию людей.
   Далее Струве углубляет свою характеристику системы и единства людей, полагая, что и для социологии, и для экономической теории нет более основного различия, чем различие между этими двумя основными формами.
   Поскольку, рассуждает ученый, система людей не имеет единой воли, постольку такое общество даже метафорически нельзя называть «субъектом» – оно всегда есть некий «аноним». Напротив, единство людей благодаря наличию единой воли представляет собой общество, которому присуще телеологическое единство и которое, следовательно, можно метафорически персонифицировать. В отличие от системного типа общественного устройства здесь общественные органы непосредственно воздействуют на индивидуума.
   Конечно, Струве прекрасно понимал некую условность своей схемы, отмечая, что эти формы организации есть лишь «стилизованные идеальные типы», в действительности же существует много переходных форм. Но различать эти типичные формы очень важно, так как всякой из них соответствует особый хозяйственный строй.[34]
   Простой совокупности людей соответствует одно подле другого существующие, но друг от друга не зависящие хозяйства. Это совокупность изолированных натуральных хозяйств, не образующих в сумме общественного хозяйства.
   Системе людей соответствует система самостоятельных, взаимодействующих между собой путем свободного рыночного обмена хозяйств, предполагающая существование личной свободы, частной собственности, автономии отдельных хозяйств, возмездности хозяйственных действий и профессиональной дифференциации людей.
   Единству людей соответствует полностью социализированное хозяйство, разделяющее отмену частной собственности, подчинение отдельных хозяйствующих лиц единой воле, принудительный обмен, совершаемый авторитарно и без соблюдения принципа строгой возмездности хозяйственных действий.
   Наиболее эффективной формой сосуществования единичных хозяйств является, по Струве, система взаимодействующих хозяйств.
   Эта система, основанная на перечисленных принципах, соответствует по мнению ученого, подлинному денежно-ценовому («вторичному») хозяйствованию, тогда как «первичному» хозяйствованию соответствует простая совокупность хозяйств первобытного общества и единство хозяйств, которое он еще называет «обществом-хозяйством», свойственным социалистическому строю.[35]
   «Вторичное хозяйствование, – углубляет эту мысль Струве, – логически предполагает систему взаимодействующих хозяйств. Взаимодействие же хозяйств есть не просто воздействие или влияние одних человеческих единиц на другие. Это есть совершенно особое взаимодействие, которое предполагает, что одни люди противостоят другим и соприкасаются с ними как “хозяева”, т. е. как автономно действующие собственники, вступающие друг с другом в возмездный обмен… Но там, где исчезают собственность, самоопределение (автономия) и возмездность, там не существует вторичного хозяйствования: на его место становится либо совокупность рядом стоящих хозяйств, т. е. сожительство людей, которые как хозяева отделены друг от друга непроницаемыми перегородками, либо общества-хозяйства, т. е. сожительство людей, которые как человеческие единицы не суть вовсе хозяйства».[36]
   Сравнивая «первичное» и «вторичное» хозяйствование, Струве приходит к выводу, согласно которому только во «вторичном», подлинном хозяйствовании заключен «вечный двигатель» социально-экономического и культурного прогресса общества. И всю свою жизнь, как справедливо замечает Б. Ижболдин, Струве видел в «свободном хозяйстве» идеал экономического устройства, а в обмене – основную проблему политической экономии».[37]
   Было бы, однако, заблуждением причислять П. Струве к лагерю ортодоксальных либералов западного типа. Сам автор называл свою трактовку «либерально-консервативной», что означало сочетание двух основополагающих идей – свободы и власти. Будучи либералом, Струве всегда оставался государственником и консерватором, сторонником традиционной для русской экономической мысли идеи активного участия в экономической жизни общества, не разрушающего частной инициативы и рыночных институтов, а, наоборот, создающего для развития последних необходимую властно-правовую среду в соответствии с «потребностями и желаниями населения».[38]
   К сожалению, П. Б. Струве не написал подробного сценария либерально-консервативного пути возрождения посткоммунистической России и ее дальнейшего развития, но вектор этого развития он сумел показать, и в этом – его несомненная заслуга.

   Вопрос 39 Концепция хозяйственной демократии. Теории Б. Д. Бруцкуса и Б. П. Вышеславцева

   Среди трактовок, сформулированных представителями русского либерализма, обращает на себя внимание концепция хозяйственной свободы, выдвинутая Б. Д. Бруцкусом. Из всех экономистов русского зарубежья Б. Бруцкус был наиболее радикальным сторонником либерализма.
   Разумеется, он, так же как и П. Струве, признавал необходимость государственного вмешательства в хозяйственную жизнь общества. Но это вмешательство, по его мнению, должно представлять собой систему частичных мер воздействия на народное хозяйство, «которые не задаются целью устранить в нем решающую роль частного интереса и частной инициативы».[39]
   Предпринятый Бруцкусом анализ привел его к выводу о том, что социализм и свобода несовместимы, что, естественно, не встретило понимания у правящего режима, развернувшего именно после публикации Бруцкуса кампанию по изгнанию группы ученых из отечества.
   Рассмотрим аргументы Бруцкуса. Автор определяет три компонента хозяйственной свободы:
   1) свободу хозяйственной инициативы;
   2) свободу организации потребления;
   3) свободу труда.[40]
   Свобода хозяйственной инициативы является, по мнению ученого, необходимым условием развития личности, творческого проявления всех ее способностей. Еще большим благом оборачивается свобода хозяйственной инициативы для общества в целом. Именно ей прежде всего обязаны производительные силы своим невиданным прежде прогрессом, достигнутым во всех странах с конкурентно-рыночной экономикой.
   Условия для проявления свободы хозяйственной инициативы в социалистическом обществе, констатирует Бруцкус, по существу, отсутствуют, тотальная бюрократизация всей жизни парализует значительную часть стимулов, формирующих в капиталистическом хозяйстве атмосферу предприимчивости.
   Другой элемент хозяйственной свободы – свобода в сфере потребления. В этой сфере, говорит Бруцкус, социализм в еще меньшей степени способен обеспечить свободу. Столь резкий вывод ученый базирует на вполне взвешенном утверждении, согласно которому планово-централизованная организация экономики неизбежно влечет за собой и авторитарное распределение хозяйственных благ.
   Но верховное распределение из Центра противоречит естественному праву человека на свободное удовлетворение потребностей. Оно означает, что «я обязан есть то, пусть прекрасно изготовленное блюдо, которое мне предлагает наша коммунистическая столовая; это значит, что я не вправе выбрать ту мебель, которая мне по душе; это значит, что молодая барышня обязана надеть не ту шляпку, которая ей к лицу».[41]
   Это далее означает, что человек не свободен в удовлетворении и своих высших духовных потребностей, поскольку социализм способен обеспечить свободное удовлетворение лишь самых элементарных духовных нужд.
   Третье слагаемое хозяйственной свободы – свобода труда. Тезис о том, что свободный труд производительнее принудительного, авторитарно распределяемого труда, сейчас уже не нуждается в доказательствах. Социализм же вынужден планово-централизованно распределять и использовать не только средства производства, предметы потребления, духовные ценности, но и сам труд.[42]
   Таким образом, говорит Бруцкус, красивые слова о «царстве свободы» на самом деле к истинной свободе индивидуума, личности никакого отношения не имеют. Наоборот, именно при социализме общество лишает человека какой бы то ни было как хозяйственной, так и политической свободы. Именно при социализме государство «является во всемогуществе и политической, и экономической власти», становится тем Левиафаном Гоббса, «который без остатка поглощает личность».[43]
   Бруцкус считает, что счастье человечества заключается в вековечном движении, источником которого является свободная творческая личность. Поэтому принцип свободной личности «есть верховная ценность, это наш последний критерий. Этого нашего первородства мы не продадим за утопию земного рая, ибо в нем святой талисман еврейской цивилизации».[44]
   Точку зрения о свободе как верховной ценности развивал и другой видный русский экономист, философ, юрист Б. П. Вышеславцев. Взгляды Б. Вышеславцева еще совершенно не исследованы. Между тем они заслуживают самого пристального внимания. Рассмотрим его концепцию.
   В своем экономическом развитии человечество сделало гигантский скачок. Технический прогресс привел к резкому возрастанию объемов производства промышленной и сельскохозяйственной продукции. Казалось бы, пишет Б. Вышеславцев, «у современного человека есть все, что нужно для благоденствия, досуга, процветания наук и искусств: хлеб, золото, машины, изобретения».[45] Но рядом с огромными богатствами, сконцентрированными в руках одной части населения, соседствует нищета другой его части. По-видимому, говорит автор, одного технического и научного прогресса недостаточно для того, чтобы обеспечить счастливую жизнь всем людям. Для этого необходимо что-то еще, «самое главное». Что же?
   По мнению Вышеславцева, таким «самым главным» звеном общественно-экономического устройства является правильный принцип распределения. Но его нет.
   Правильная постановка и решение проблемы распределения состоит, по Вышеславцеву, в ответе на вопрос: кто и на что имеет право? Коммунизм в России провозгласил «плановость» в распределении, но соответствующего нового права, которого так жаждал русский народ и за которое он боролся с капитализмом, не создал. «Военный коммунизм» захлебнулся в своей системе «пайкового» распределения. Переход к свободной торговле, рыночным принципам распределения спас умиравший социальный организм. «С тех пор, – проницательно замечает Вышеславцев, – происходит непрерывное колебание между диктатурой распределения в формах военного коммунизма и периодическими возвращениями к некоторым формам свободной торговли… Такая “диалектика” означает полную неспособность установить какой-либо новый принцип распределения, который и составляет настоящее искомое в решении социальной проблемы».[46]
   Каким же видится Вышеславцеву эффективный и справедливый принцип распределения? Хозяйственная практика, говорит автор, знает лишь две формы распределения.
   1. Частнохозяйственная автономия, покоящаяся на римско-право-вом понятии собственности и свободной купле-продаже.
   Это стихийно-случайное распределение, отрицающее всякую «плановость» и исходящее из веры в естественную гармонию интересов, постулируемую классической школой политической экономии. «Такая система распределения, – говорит автор, – есть буржуазно-капиталистическая демократия».[47] Кроме принципов частного права она предполагает еще публично-правовой принцип личности, принцип субъективных публичных прав, принцип «существенно христианского происхождения».
   2. Планово-централизованная система распределения.
   По своему содержанию она противоположна первой форме и отрицает всякую частнохозяйственную автономию, римско-правовое понятие собственности и свободы торговли, субъективные публичные права, свободу личности, наконец самое христианство, из которого эта свобода выросла. Эта система исходит из веры во всемогущество Центра, в директиву абсолютной плановости, ее способность путем команд и декретов покорить любую стихийность, решить любые проблемы. Но коммунизм, воображая, будто он отрицает капитализм, «на самом деле утверждает самую предельную и независимую форму капитализма – государственный капитализм».
   Получается любопытная картина, продолжает Вышеславцев: в коммунизме есть продолжение капитализма, он вовсе не новое слово нового мира, а всего лишь последнее слово старого, всем ненавистного мира, некий «капитало-коммунизм». Ведь коммунизм отрицает в капитализме не власть и капитал, все это он просто берет в свои руки. В действительности же он отрицает все свободы и субъективные права, которые свято охраняют в странах буржуазной демократии. Настоящая борьба, таким образом, «происходит вовсе не между капитализмом и коммунизмом, а между демократией и диктатурой, между правовым государством и диктатурой».[48]
   Обе формы распределения, резюмирует ученый, получили практическую апробацию. Невероятные усилия русского большевизма по навязыванию России и всему миру второй – коммунистической – системы не увенчались успехом и, как уже отмечалось, он сам был вынужден отступить на позиции свободного обмена, т. е. на позиции первой системы, также не пользующейся большим уважением Вышеславцева. Но есть, говорит он, и третья система, еще не испытанная в больших размерах. Именно ей, по глубокому убеждению автора, принадлежит будущее.
   Третья система Б. Вышеславцева называется социальной хозяйственной демократией. Ознакомление с трактовкой социальной и хозяйственной демократии Вышеславцева позволяет утверждать, что она вполне укладывается в русло неолиберализма. В самом деле, хозяйственная демократия, по автору, означает, во-первых, сохранение частного предпринимательства (в его терминологии «патроната») в весьма широких масштабах и допущение лишь в крайних случаях частичной национализации; во-вторых, сохранение свободной конкуренции; в-третьих, разъяснение рабочим смысла и назначения тех «винтиков», на массовое производство которых уходит их время, создание таких условий, в которых они стали бы чувствовать себя предметом заботы и внимания.[49]
   Свою систему хозяйственной демократии Вышеславцев противопоставляет хозяйственной диктатуре, она есть система самораспределения, соответствующая государственному принципу самоуправления. Вышеславцев вдохновлен успехами производственной и потребительской кооперации, в ее принципе он усматривает будущее «универсально организованного хозяйственного самоуправления».[50] И такая форма распределения, по автору, «есть расширение до последних пределов принципов демократии и принципов правового государства».[51]
   Демократия же, продолжает Вышеславцев, есть высшая ценность, которую люди, живущие в условиях демократии, подчас не замечают, как не замечают ценности воздуха и воды. Последние становятся ценностями и драгоценностями лишь тогда, когда люди их лишаются.
   Принцип демократии, говорит Вышеславцев, вовсе не есть власть народа и власть большинства. Это прежде всего правовое государство и автономия личности. Он есть отрицание простого приказа, пассивного повиновения, какой бы то ни было диктатуры. Ценность свободы бесспорна и с христианской точки зрения, ибо она прямо выросла из христианства. Она, свобода личности, есть ценность, лежащая в основе духовного единства, а следовательно, в основе соборности и любви.[52]
   Сам принцип демократии, по мнению ученого, – это некий идеал, который, разумеется, не воплощен и даже не может быть воплощен до конца. Его полное осуществление есть задача бесконечного творчества, стремящегося асимптотически приблизить фактическую демократию к идеалу. Так, например, принцип демократии утверждает, что индивидуальная личность и коллектив равноценны. Ни личность не может быть принесена в жертву коллективу, ни коллектив – в жертву личности. И тот, кто говорит о том, что этот принцип в жизни нарушается, лишь критикует, в сущности, фактическую демократию с точки зрения идеала. Тот лишь требует выполнения задач, которые демократией поставлены, но еще не решены.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация