А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Соперницы" (страница 25)

   28

   Я не помнила, как очутилась в этом душном незнакомом городе, в обшарпанной гостинице, где в коридорах сыпалась на голову побелка с потолка, а в номерах день и ночь скрипели половицы. Не знала, сколько дней провела здесь, лежа носом в подушку, вдыхая слежавшуюся пыль. Время умерло, разложилось на множество бесконечных тягостных секунд.
   Иногда я поднималась, бродила по комнате как сомнамбула, подходила к окну, за которым тянулась пустая серая улица, выходила в узкий коридор, застеленный вытертой ковровой дорожкой, слонялась мимо одинаковых дверей.
   Натыкалась на знакомых, на почерневшую и как-то разом ссохшуюся, как сгоревшая ветка дерева, Стефанию. Глаза ее, сухие, горячие, отливали красным, как тлеющие уголья. А голос разом утратил силу и глубину, стал плоским, бесцветным. Впрочем, я все равно почти не слышала, что она мне говорила.
   В гостиничном баре попался совершенно пьяный, расхристанный, роняющий на стол седую голову Меркулов. Он мутно взглянул на меня и, кажется, не узнал.
   Однажды меня вызвали в местное отделение милиции. В узкой комнате, пропахшей отчего-то детсадовским гороховым супом, усатый следователь в белой рубахе с потемневшим от пота лоснящимся воротником задавал смешные вопросы:
   – Вы, я извиняюсь, кем ему доводились? Подруга? Невеста?
   – Я его вдова, – выговорила я, сосредоточенно ковыряя ногтем скол на желтом полированном письменном столе.
   Потом снова лежала ничком на кровати, не думала ни о чем. Мне даже не было больно. Просто никак. Как будто бы весь этот мир – чужой город, снующие по улицам люди, деревья, машины – отделен от меня толстым стеклом музейной витрины, и ничто, происходящее в нем, не могло затронуть и взволновать меня. Все нутро мое словно забилось крутившимся в воздухе тополиным пухом. Он был в носу, в горле, в животе, лишая окружающую действительность звуков и запахов. Наверное, так чувствуют себя души в чистилище.
   Подошла Стефания – как она оказалась в моей комнате? Или это я все эти дни провела в ее номере? – положила руку на лоб, сказала:
   – Нужно поесть, Алена.
   И я кивнула:
   – Да… Да…
   На колченогом столике у кровати оказалась тарелка. Я села на койке, свесив ноги, выбирала из нее макаронины по одной, жевала – безвкусные, как картон. В смежной комнате, за неплотно прикрытой дверью Стефания говорила:
   – Нужно добиться! Не знаю, дать кому-то взятку, получить какую-то справку на транспортировку тела. Я не могу допустить, чтобы его похоронили здесь.
   – Тела? – истошно взревел Меркулов. – Тела? Как ты можешь так говорить о нем! Ведь это твой сын, наш сын, а ты – тело… Что ты за мать! Ни одной слезинки…
   – Возьми себя в руки! – Голос Стефании был сухой, потрескивал искрами. – От истерик никому лучше не станет. Нам нужно оформить документы, иначе Эдварда похоронят в этой дыре, которую он даже никогда не видел.
   – Какая разница! – ревел невменяемый Евгений. – Какая мне теперь разница! Целых восемнадцать лет у меня был сын, а я даже не знал о нем. Это ты! Ты отняла его у меня! Я не успел даже узнать его, понять, что он за человек. А теперь его нет больше.
   – Успокойся! – снова попробовала вразумить его Стефания. – Успокойся и выслушай меня. Мне нужна твоя помощь. Сама я не справлюсь с местными чиновниками.
   – Я, я, я… Ты только о себе и помнишь! Никогда нет дела до других…
   Меркулов ничего не хотел слушать, орал, обвинял всех и вся, потом начинал плакать, каяться во всех смертных грехах, просить прощения и снова обличать. В конце концов, отчаявшись, Стефания оставила его одного в комнате и вошла ко мне. Входная дверь тут же с грохотом захлопнулась. Наверное, Евгений Владимирович воспользовался давно испытанным способом решения проблем – просто сбежал.
   Ничего не говоря, не глядя на меня, Стефания присела на край кровати и с силой сжала ладонями виски. И впервые за эти дни что-то дрогнуло во мне, какой-то слабый отклик на события внешнего мира. Я протянула руку и дотронулась до ее плеча, и она глухо отозвалась:
   – Не надо, Алена.
   И тогда я поняла, что ей хуже, несоразмеримо хуже, чем мне. Что она потеряла то единственное, что значило для нее больше, чем сцена, успех и признание. То, что давало ей осознание, что она тоже живая чувствующая женщина, а не только глянцевая картинка из репортажей светской хроники. Что она боится и не может себе позволить ни на минуту ослабить стальной корсет, стягивающий ее, иначе в то же мгновение упадет, растечется обессиленной, бесформенной массой и никогда уже не поднимется. Что она ходит, говорит и даже дышит просто по инерции. Потому что жизнь ее остановилась, оборвалась там, на корабле, и как быть дальше, она не знает, и продолжает двигаться, выполняя простые отработанные действия, как заведенная кукла.
   И в то же время я знала, что она выстоит, выдержит это новое, обрушившееся на нее несчастье, которое сломило бы сотни обыкновенных женщин. Выдержит именно потому, что она – не обыкновенная, потому что она – одна из немногих на земле, нашедших свое истинное предназначение, и именно оно даст ей силы не сломаться. Потому что тяжесть, легшая ей на плечи, тяжесть утраты единственного, не положенного ей, украденного у судьбы сына, для обыкновенной женщины непосильна. Выдержать ее может лишь та, устами которой со сцены говорит Бог.
   Мне же еще нужно было найти свое место в жизни, отыскать то дело, которое за волосы вытащит меня из трясины воспоминаний, поднимет на ноги и станет, словно строгий конвойный, подталкивать в спину, заставляя бесконечно двигаться вперед. Я понимала, что это необходимо, что это единственный способ выжить, но пока еще не представляла, где его искать.
   – Алена, – заговорила Стефания минутой позже, и голос ее так и не дрогнул ни разу, – нам нужно что-то делать. Я была сегодня в местном морге, они не оказывают услуги по транспортировке тел и отказываются сотрудничать с итальянским похоронным бюро. Я не знаю современных российских законов. Нужно получить разрешение у какого-то чиновника, это требует времени, но в морге отказываются держать… тело дольше недели. Я не знаю, как быть. Евгений Владимирович, как вы, наверно, поняли, сейчас не помощник… Придется нам с вами как-то самим взяться за это…
   Я рассеянно слушала ее. Наверное, это были очень важные соображения. Но мне, как и Меркулову, казалось, что теперь уже все равно. Какая разница, где он будет лежать, если я уже больше никогда не увижу его высвеченных солнцем глаз, его тронутых загаром скул, не дотронусь до пахнущих ветром медных кудрей, не почувствую, как его руки, неловкие и жадные, обнимают меня… С силой сжав зубы, я молчала, раскачиваясь из стороны в сторону. Стефания посмотрела на меня, и в глазах ее промелькнуло выражение беспомощности.
   И в эту минуту, как в плохом фильме, в соседней комнате снова хлопнула дверь, и еще через мгновение к нам решительно, по-хозяйски вошел Голубчик. Стефания вскинула голову, и что-то дернулось в ее лице, забилось в глазах невозможной надеждой. Анатолий Маркович прошел прямо к ней, привлек к себе, прижал ее невидимое теперь мне лицо к своей груди и заговорил быстро и негромко:
   – Света, я обо всем договорился. Разрешение будет завтра. Мы сможем вылететь через три дня. Похороны состоятся в Риме в пятницу.
   И Стефания как-то тяжело охнула и прижалась к нему. Он же похлопывал ее по спине своей широкой сильной ладонью и тихо увещевал:
   – Ну будет, будет… Держись, родная моя! Ты сможешь, я знаю…
   – Но для чего, Толя? – глухо выговорила Стефания. – Зачем, для кого мне теперь держаться?
   – Ради него, ради Эда, – просто ответил Анатолий. – Он знал тебя сильной, мужественной. Каково ему было бы видеть, что его смерть тебя сломила? Ты должна выстоять. Ради него… Ради меня. Это ведь первый раз, когда я о чем-то тебя прошу…
   – Вы слишком многого хотите от меня, слишком многого, – простонала Стефания, не поворачивая головы. – Но хорошо, о господи, хорошо. Я… попробую…
   Через несколько минут она слегка отстранилась от него и обернула ко мне потухшее, застывшее лицо. Протянула свою красивую, белую, унизанную кольцами руку и тронула мою ладонь.
   – Поедешь со мной? – вдруг очень легко и буднично спросила Стефания. – Не как личный секретарь, а просто… просто потому, что он…
   И вдруг что-то надорвалось в моей груди, и я, хрипло взвыв, бросилась к ней и спрятала лицо у нее на груди, чувствуя, как кожу мягко ласкает тонкий шелк, а волосы гладит теплая ладонь.
* * *
   Позже, вечером, когда Стефания прилегла наконец, сморенная успокоительным, я спустилась вниз. Страшно хотелось пить, а до коридорной докричаться так и не удалось, и я заглянула в бар купить бутылку воды. Разумеется, Меркулов снова обнаружился там. Сидел в углу, за дальним столиком, мертвецки пьяный и показательно несчастный. Рядом же с ним помещалась неизвестно откуда подоспевшая на помощь Наталья. Евгений потерянно тыкался лбом в ее круглое плечо и сипел:
   – Наташа! Наташа!
   Она ловила его беспокойные руки, прижимала их к своей пышной груди, словно специально вылепленной природой для утешения страждущих, и журчала вполголоса:
   – Ну-ну-ну… Успокойся, бедный мой! Сколько же всего на тебя свалилось! И никто-то не поймет, не утешит, не приголубит… Куда ж ты без меня, болезный ты мой!
   А он все ниже склонялся над столом и хрипел:
   – Не знаю, я ничего не знаю… Я совсем запутался!
   – Я знаю, – уверенно кивала она. – Я все знаю за тебя.
   И прижимала к себе повинную голову блудного мужа с ласковостью бульдога, намертво вцепившегося в любимую кость. А Меркулов, найдя наконец подходящее плечо, сладко рыдал, упиваясь собственной беспомощностью и бесхребетностью.
* * *
   У подъезда гостиницы остановилось такси. Полусонный мальчишка-служащий бухнул на асфальт чемоданы, и усатый водитель принялся впихивать их в багажник: темно-коричневые кожаные – Стефании и мою плебейскую заштопанную спортивную сумку.
   Мы вышли на крыльцо. Над городом разгорался ранний желтовато-бледный рассвет. Стефания передернула плечами, поеживаясь от утренней прохлады, я плотнее запахнула все ту же вытертую джинсовую ветровку, сунула руку в карман, на ощупь вытащила какой-то гладкий комок и, разжав пальцы, выронила на дорогу старую, сильно потрепанную кожаную перчатку. Служащий гостиницы, белесый парень с сгоревшим на солнце облупленным красным носом, изловчился подхватить ее первым, сунул мне, буркнув:
   – Вы уронили!
   И многозначительно уставился на меня, ожидая чаевых.
   – Спасибо! – сипло выдохнула я и сунула ему измятую бумажку.
   Чемоданы были уложены, Стефания обернулась на дверь, ожидая задержавшегося у гостиничной стойки Голубчика. Но дверь все еще оставалась закрытой, а вот из-за угла облупившегося двухэтажного здания вылетел вдруг Меркулов, расхристанный, в кое-как накинутой куртке. Он бросился к нам и вдруг затормозил, наткнувшись на спокойный отрешенный взгляд Стефании.
   – Успел все-таки, – страдая от навалившейся вдруг неловкости, буркнул он. – Значит, уезжаешь?
   Лицо Стефании мучительно передернулось. Она судорожно потерла левый висок, с силой закусила губы. Бог знает, откуда черпала силы эта удивительная женщина, только что пережившая крушение всей жизни, оплакавшая единственного сына, заново переболевшая былой любовью, ее предательством и гибелью… Но, где бы она их ни черпала, ответила почти спокойно:
   – Да. Через два часа самолет до Москвы. А оттуда сразу в Рим. Извини, я не могла тебя предупредить, не знала, по какому адресу тебя искать.
   – Да, мы с Наташей… – он замялся, глядя куда-то себе под ноги, затем вскинул на нее глаза. – Значит, все кончилось?
   – Кончилось, – уверенно кивнула она. – Все!
   – Нелепость какая-то, – он ткнулся подбородком в нервно сцепленные в замок руки. – Глупость… Дурацкое проклятье! Отчего у нас никогда ничего не выходит? Ведь мы же так хотели теперь ценить и беречь друг друга, столько говорили про второй шанс.
   Стефания помолчала, глядя поверх его головы куда-то в разгорающийся красным край утреннего неба, потом произнесла раздумчиво:
   – Знаешь, Женя, я теперь поняла, что так не бывает, второго шанса не бывает, понимаешь? Если шанс упущен, значит, его просто не было. И это не глупость и не дурацкое стечение обстоятельств. Это закономерность. Не могло у нас с тобой ничего получиться ни тогда, ни сейчас. Видимо, мы просто не друг под друга сделаны. Такое случается, ничего не поделаешь.
   – А с кем же, с кем у меня, по-твоему, могло бы получиться, если не с тобой? – допытывался он.
   – С Наташей, – просто пояснила она. – У тебя с Наташей, а у меня… Нам следовало понять это раньше, намного раньше. И не было бы этих многолетних пустых сожалений и жалоб. Не было бы этой жизни «понарошку», вполсилы, с постоянной оглядкой на ту, другую, воображаемую жизнь, которую мы могли бы прожить вместе. Не могли бы, не прожили, понимаешь? Невозможна она, эта другая жизнь. В нашем мире все происходит очень правильно, только мы всеми силами пытаемся этого не замечать.
   Захлопнув багажник, водитель обратился к Стефании:
   – Ну че, отправляемся, что ли?
   – Да, – отозвалась она, – через минуту. Алена, садись в машину.
   – До свидания, – буркнула я Евгению, залезая в автомобиль.
   Он рассеянно кивнул в ответ, схватился за голову, судорожно потер ладонями глаза, выговорил:
   – Проклятое похмелье! Ничего не соображаю… Что же, это теперь совсем? Навсегда?
   – Прощай, Женя! – легко сказала Стефания, берясь за ручку дверцы..
   Меркулов же так и остался на тротуаре, потерянно озираясь по сторонам.
   И в эту минуту мне стало вдруг жаль его – никчемного, безвольного, искренне убежденного в собственной исключительности и уверенного, что жизнь его не сложилась по случайной трагической ошибке природы. Не понимающего, что Стефания права и это не ошибка, а горькая, неприукрашенная реальность. Что женщина эта скроена не для него, он никогда не дотягивал до нее, оттого и бесился, рвался и мучился. Ее же несчастье заключалось в том, что она столько лет отказывалась это понимать. Теперь же не знающая случайностей судьба окончательно расставила все на свои места. И мне отчего-то казалось, что Меркулову она приготовила незавидный финал – долгие бессмысленные годы тяжких воспоминаний, запоздалых озарений и позднего раскаяния. Впрочем, рядом с ним ведь остается верная Натали, чья неубиваемая рабочая энергия, наверное, долго еще будет вытягивать его из слезливых запоев и вялых приступов отчаяния.
   – Постой! Подожди! – отчаянно вскричал вдруг он, бросаясь к машине, цепляясь за дверцу, за которой скрылась Стефания.
   Как будто все еще надеясь вот сейчас, сию минуту, вернуть все и исправить, он хватался за полуопущенное оконное стекло.
   – А как же я? Как же мы? Наша жизнь в Риме, мы же мечтали… Ты сама этого хотела! Ну да, я дурак, слабый, никчемный… Я, наверно, тебя недостоин. Но я не могу без тебя! Без тебя я ничто, ноль, у меня ничего не получается! Прости меня! Ты должна, должна меня простить! Иначе мне крышка…
   Он почти кричал, нависая над окном. Стефания мучительно поморщилась, отодвигаясь, вздохнула:
   – Не надо, Женя. Я ведь все тебе уже сказала.
   Из гостиницы вышел наконец Голубчик, с минуту созерцал эту сцену, затем подошел к такси и, отодвинув Евгения плечом, произнес внушительно:
   – Разрешите!
   И тот смешался, замолчал, напряженно следя покрасневшими запавшими глазами за Светланой и Анатолием.
   – Ты уверена, что не нужно проводить тебя в аэропорт? – спросил Голубчик, склоняясь к окну.
   – Толя, ты представляешь, в скольких аэропортах я побывала за свою жизнь? Ты и правда думаешь, что именно в этом я потеряюсь?
   – Честно сказать, я всегда боюсь, что ты потеряешься, – произнес он тихо.
   – Нет, теперь уже не потеряюсь, – она покачала головой и, поймав его ладонь, подняла ее к лицу и прижала к своей щеке.
   И что-то на секунду дернулось в бесстрастном величественном лице римского полководца, чуть дрогнули ноздри, быстро опустились тяжелые веки.
   – Я буду у тебя послезавтра, – коротко сказал он. – Как только закончу здесь со всеми делами.
   – Да, – она открыто взглянула на него. – Послезавтра.
   К машине вдруг снова подскочил Евгений, заорал, тыча в сторону Голубчика пальцем:
   – Это из-за него? Ты из-за него уходишь? А может, ты все это время мне врала? Может, и не думала ни о каком нашем будущем? Так, легкое ностальгическое приключение? Отвечай! Ну, скажи же что-нибудь, чего ты молчишь?
   – Слышишь, друг, прекрати истерить, а? – неприязненно бросил Голубчик. – Научись наконец достойно проигрывать.
   – Прощай, Женя, – повторила Стефания и закрыла окно.
   Дребезжа, взревел мотор старой «Волги». Анатолий захлопнул дверь, коротко махнул рукой. Стефания откинулась на спинку сиденья. Машина тронулась, замелькали за окном незнакомые дома, улицы, дворы. Врывавшийся в оставленную водителем узкую щель окна ветер бил в лицо, и казалось, что дышать становится легче, словно тяжесть, все эти дни сжимавшая мне грудную клетку, понемногу рассеивается.
   – Значит, – выговорила я, – я теперь буду жить в Риме, вместе с вами?
   Череда длинных солнечных дней, бесконечной смены зим и лет. Я обязательно найду, чем заполнить эту зияющую внутри пустоту. Где еще и искать, как не в вечном городе, видевшем столько бед и несчастий самых разных мастей, познавшем крушение империй и слом эпох, лучше всех других городов понимающем, что все человеческое бренно, а вечна лишь равнодушная, одинаково приемлющая добро и зло земля. Наверное, там, среди маков, каждую весну неизменно пламенеющих на тысячелетних развалинах, я смогу смириться, понять, простить… Найду забвение и покой и, может быть, даже смогу описать все, что со мной случилось. Да, почему-то казалось мне, именно в этом я и смогу найти успокоение.
   – Значит, мы с вами будем жить в Риме, – повторила я.
   Горячие глаза быстро взглянули на меня, и сильный, добирающийся до самых глубин тщательно запрятанной души голос отозвался:
   – Да, будем жить… Что нам еще остается?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация