А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Соперницы" (страница 14)

   Влажно и удушливо пахли сваленные в углу на сдвинутых стульях пышные букеты. Лампа над зеркалом качнулась, и по стенам заколыхались, задвигались изуродованные черные тени. Из зеркала на Светлану глянуло бледное, измученное лицо – заострившийся нос, запавшие щеки, лихорадочно блестящие черные глаза. Она замотала головой, вытряхивая из прически шпильки – гримера она отпустила, сказав, что справится сама, тяжелая темная лавина волос хлынула ей на плечи. Провела ватным диском по лицу, стирая грим.
   Она никогда не любила себя без макияжа, как будто опасаясь, что на гладком, бледном, лишенном косметики лице можно прочитать все то, во что бы ей никого посвящать не хотелось. Сейчас смывающаяся краска обнажала чудовищную, нечеловеческую усталость, совершенную потерянность в разом перевернувшемся с ног на голову мире.
   За спиной скрипнула, открываясь, дверь, зашелестели целлофановые обертки на цветах, и в темном зеркале за ее спиной появился Женя.
   – Это правда? – спросила она, не поднимая головы.
   Наоборот, словно бы даже пригнулась, ожидая приговора.
   – Правда, – кивнул Женя. – Странно, что тебя это так поразило. Я думал, ты давно догадываешься.
   – Ты думал, – ахнула она, – я догадываюсь и продолжаю…
   – А что тут такого? – со смешком возразил он. – Я же закрывал глаза на твоих бесконечных мужиков.
   Он неловко пошатнулся, делая резкое движение рукой, и Светлана поняла, что он пьян. Снова пьян. Она уже и не помнила, когда в последний раз разговаривала с ним трезвым.
   – Ты даже расписываться со мной не хотела! – Он двинулся в глубь комнаты, развалился в низком плюшевом кресле. – Как же, поклонники разочаруются! Ну, зато теперь не придется таскаться по судам. Все к лучшему, правда?
   Голос его болезненно отдавался в висках. Не в силах больше выносить эту насмешливую ухмылку, Светлана спрятала лицо в ладонях.
   – Но почему? – глухо спросила она.
   Не объясняя, не уточняя, что имеет в виду. Но он понял ее с полуслова. Она машинально отметила это – неоспоримое доказательство того, что когда-то, в доисторические времена, они были единым целым, с общими мыслями, чувствами, мечтами…
   – Почему? – глумливо передразнил он. – Я любил тебя, как только может мужчина любить женщину. А у тебя никогда не было на меня времени. Ну скажи, куда ты все эти годы ломилась, куда бежала? К каким недосягаемым высотам? Чего ты все искала-то?
   – Это неправда! – Светлана вскочила со стула, бросилась к нему, схватила за руку. – Неправда!
   Он раздраженно отмахнулся, выдернул ладонь.
   – Я пытался достучаться до тебя, а ты принималась орать и топать ногами. Я уезжал, пытался тебя забыть, а потом возвращался, потому что не мог без тебя жить. А дома обнаруживал, что ты даже и не заметила моего отсутствия. Я почти привык, что моя жена – злая эгоистичная сука. Ну что ж, все на этом свете имеет предел. Я просто устал. Выдохся. Все!
   Она отошла к боковому столику, уткнулась лицом в подол сценического платья, свисавшего с рейки под потолком. Тяжелая плотная материя плохо впитывала слезы. Неужели это правда? Неужели она сама, своими руками все разрушила?
   – Ну хочешь, я все брошу? – дрожащим, надтреснутым голосом выговорила она. – Мы уедем. Будем только вдвоем. Скажи мне, я сделаю все, что ты хочешь.
   – Перестань! – поморщился он. – Я все это слышал тысячу раз. «Только я и ты, как раньше…» А потом появляется неслыханное предложение – и ты срываешься, наплевав на все. Надоело! Я больше тебе не верю.
   – Да нет же! Теперь все будет по-другому! – рыдания бились в ее горле, мешая говорить.
   Он медленно покачал головой:
   – Ничего уже не изменишь. И потом… Наташа ведь сказала тебе, она ждет моего ребенка. И я ни за что не оставлю их. Так что я даже рад, что ты все узнала.
   – Так, значит… ты хочешь разойтись? – помертвевшими губами выговорила Светлана.
   – А у тебя есть другие предложения? – резко бросил он, поднимаясь из кресла и меряя шагами тесную гримерку.
   Света замерла у стены. Плечи ее конвульсивно тряслись.
   – Чего рыдаешь, актриса? – Он остановился у туалетного столика, скрестил руки на груди. – По-твоему, мы сможем жить втроем?
   Она не отвечала, и Женя заключил, словно подводя черту под разговором:
   – И потом… Ты просто надоела мне.
   В голове мутилось. Все сцены этого бесконечного мучительного дня яркими вспышками мелькали перед глазами. Узкая ладонь на стекле машины, ладонь без кольца, Тата в ее халате, желтоватые пятки на кремовых простынях, испарина на висках баритона Мартынова, загримированного под барона Скарпиа, пальцы на рукояти кинжала, узкое лезвие блестит в лучах софитов, черная качающаяся тень на стене.
   – Но как… как ты мог так быстро разлюбить меня?
   – Ну, значит, я вот такой вот влюбчивый…
   Рука будто машинально нашарила на столе портновские ножницы, пальцы знакомым движением сжали холодный металл. Ее пальцы или пальцы Флории Тоски? Почти не отдавая себе отчета в происходящем, Светлана рванулась вперед и, коротко замахнувшись, всадила острие в тугую неподатливую плоть.

   17

   – Что происходит? – подозрительно уставился на меня Эд, когда мы оказались на раскаленной солнцем палубе. – Зачем ты увела меня? Ты знаешь, кто эта женщина?
   – Ну откуда я могу ее знать, сам подумай, – покачала головой я. – Я и с матерью твоей познакомилась всего несколько дней назад. А эту тетку я видела пару раз в «Волжских просторах», да ты и сам ее видел, она поет там какую-то русскую народную ахинею.
   – Но их же явно что-то связывает, а мама не хочет говорить. Держит меня за дурачка, которому можно наплести что угодно. Зачем она врет мне, притом так глупо, на пустом месте. Как будто я не слышу неестественность и фальшь в ее голосе. Раньше ничего такого не бывало.
   – Ты не прав, дружочек, – возразила я. – Это ее жизнь, ее прошлое, и она имеет полное право держать его в тайне. В конце концов, ты ведь тоже не обо всех своих приключениях ей докладываешь?
   Я многозначительно посмотрела на него, и мальчишка вспыхнул. Этим он, должно быть, и подкупил меня – этой своей искренностью и впечатлительностью, готовностью молниеносно переходить от настойчивости к смущению.
   Разговаривая, мы спустились по лестнице и, взявшись за руки, двинулись по прогулочной палубе вдоль перил. Жара стояла невыносимая, хотя солнце уже заметно сползло к краю выгоревшего бледно-синего неба. Я щурилась от бьющего по глазам света и не сразу заметила возникшее впереди препятствие. У перил расположились, беседуя, Баренцев и Черкасов. Раскрасневшийся от жары политик, отдуваясь, обмахивался белой панамой. Ванька-Лепила распахнул на груди цветастую гавайку, демонстрируя замысловатую темно-синюю роспись. Верная Нина развалилась на лежаке чуть поодаль, подставляя солнцу пышные формы, перетянутые двумя еле заметными веревочками бикини.
   – Братан, я тебе отвечаю, это лучшая цена, – прищурив левый глаз, убеждал Черкасов.
   – Вы полагаете? – доверительно склонялся к нему Баренцев.
   Кажется, пылкий поклонник еще не заметил меня, нужно незамедлительно сваливать. Я резко дернула Эда за руку, пытаясь утянуть его за собой за выступ стены.
   – Ай! – вскрикнул он от неожиданности. – Ты что?
   Собеседники, как по команде, обернулись и уставились на нас. Взгляд Баренцева, однако, очень быстро натолкнулся на препятствие в виде настороженно выдвинутой массивной челюсти супруги и, споткнувшись о нее, вернулся обратно к по-волчьи вытянутой физиономии Черкасова. Лепила же вылупил на меня свои водянистые рыбьи глазищи, желваки на его впалых щеках угрожающе заворочались.
   – Бежим! – скомандовала я.
   Эд не успел опомниться, как мы уже мчались обратно, прямиком к лестнице, ведущей вниз, к выходу. Впереди сверкнула на солнце жемчужно-розовая лысина менеджера по персоналу Филиппова, тупостью которого так возмущалась «блистательная Натали». Филиппов, облаченный в белый летний костюм, шествовал к приготовленному для него шезлонгу, неся в руке запотевшую кружку янтарного пива, накрытую кудрявой белой шапкой. Мы, не успев сбавить скорость, едва не врезались в него, в последний момент расцепив руки и промелькнув мимо обомлевшего администратора с двух сторон. Филиппов отшатнулся от неожиданности, потерял равновесие, дернулся, и пена выплеснулась ему в лицо, пушистой порослью обвиснув на губах и подбородке.
   – Гребаный компот! – взревел кадровик.
   Не сбавляя скорости, мы захохотали, снова ухватившись за руки, понеслись к лестнице. Обернувшись на бегу, я успела увидеть утирающегося рукавом побагровевшего Филиппова, вытаращенные глаза Нины и злобный оскал Черкасова, а затем на бешеной скорости мы вписались в поворот и полетели вниз по лестнице.
   Давно уже кончился под ногами корабельный трап и потянулся пересеченный вытянутыми тенями деревьев, мягкий от жары асфальт набережной. Мы же все никак не могли остановиться, неслись мимо аккуратных прямоугольных газонов, высоких и тонких южных деревьев, мимо мелькающих чуть поодаль грязно-белых многоэтажек. Позади осталась длинная, состоящая из металлических арок конструкция моста, промелькнули невысокие фонари, увенчанные круглыми, как шарики пломбира, стеклянными плафонами. И мне то ли от бьющего в грудь, сбивающего дыхание горячего воздуха, то ли от частых ударов колотящегося о грудную клетку сердца казалось, что никогда еще в жизни я не была вот так бешено и бессмысленно счастлива, как сейчас, когда летела сломя голову, не разбирая дороги, и не чувствовала ничего, кроме твердости ладони, сжимающей мою руку.
   Наконец я споткнулась о выбоину в асфальте, запыленная сандалия отлетела куда-то в сторону, к выкрашенным темно-зеленой краской скамейкам, я запрыгала на одной ноге и остановилась.
   – Ф-фух, – перевел дыхание Эд. – Ну что, мы ушли от погони? – изображая героя боевика, он со смехом пригнулся и обернулся через плечо, выставив вперед правую руку, сжимавшую воображаемый револьвер. – Может, объяснишь наконец, от кого мы так мчались?
   Я допрыгала до скамейки, вытащила из-под нее сандалию, присела на бордюр и принялась обуваться, бросив:
   – Да какая разница, от кого. По-моему, было здорово!
   Он остановился напротив, длинный, тонкий, тень от его долговязой фигуры упала на мои потемневшие от солнца голые коленки. Брови хмуро сдвинуты, мальчишеские руки с крупноватыми ладонями скрещены на груди.
   – Знаешь, – очень серьезно произнес он. – Мне все эти тайны надоели. Все вокруг что-то скрывают, чего-то недоговаривают. Даже ты! И – тут ты совершенно права – даже я!
   Я отвела глаза, внимательно рассматривая ветвистую трещину на асфальте, дернула плечом так, что растянутая майка сползла ниже.
   – Что же делать? Все так живут…
   – А я не хочу. И не буду! – запальчиво объявил он. – Мне скрывать нечего, я не делаю ничего плохого. Зря я тогда послушал тебя и не сказал матери сразу всю правду о нас. Получилось, что и я втянут во все это вранье.
   – Это не вранье, – попыталась возразить я. – Мы никого не обманывали, просто… м-м-м… умалчивали о некоторых вещах. Это совершенно нормально, нельзя же вываливать на окружающих всю подноготную, без разбора.
   – Почему нельзя? – требовательно спросил он. – Почему?
   – Ну… – смешалась я. – Так спокойнее, понимаешь? Безопаснее. Мало ли как кто-то может отреагировать на твою правду.
   – Пусть как хочет, так и реагирует, – отрезал Эд. – Чего мне бояться?
   – Дорогой мой, это юношеский максимализм, – с некоторым раздражением заметила я.
   Вот же, в самом деле, пионер-герой выискался! Только правду, и ничего, кроме правды…
   – И даже эгоизм, если хочешь, – продолжала я. – Хочешь быть честным? Пожалуйста, пойдем и признаемся во всем твоей матери! Тебя в худшем случае мягко пожурят, а я потеряю работу, деньги и шанс, что когда-нибудь смогу приехать в Рим и снова увидеться с тобой.
   Уловив в моем тоне обиду и недовольство, он подошел и опустился передо мной на корточки, провел ладонью по торчащим вверх коленкам. Я наклонилась к нему, прижала к себе встрепанную вихрастую голову. И снова в груди у меня гулко бухнуло, а в голове зашумело от его близости.
   Он неожиданно сильно сжал мое запястье и коротко скомандовал:
   – Пойдем!
   – Куда? – изумилась я.
   – Пошли! – Он уже вскочил на ноги и тянул меня за собой. – Я знаю, что нужно делать. Больше никто не сможет диктовать нам свои условия.
   И отчего-то я подчинилась, двинулась за ним следом, не зная, куда он меня ведет, отдаваясь на его волю и лишь гадая, когда это мы успели поменяться ролями и он сделался за старшего.
* * *
   Эд остановил такси – пыльный раздолбанный «жигуленок», сунул голову в салон и поговорил о чем-то с водителем, потом распахнул передо мной дверцу:
   – Садись!
   – Что ты такое придумал? – недоверчиво спросила я.
   Он же настойчиво повторил:
   – Садись! Поехали!
   Пожав плечами, я забралась в накаленный солнцем благоухающий бензином автомобиль и уставилась в обтянутую потемневшей от пота рубашкой широкую спину водителя. Эд прыгнул на переднее сиденье, и машина, дребезжа и фырча, рванула вперед.
   Мы остановились перед старинным двухэтажным зданием с лепниной, грубо замалеванной неопределенного цвета краской, местами пошедшей трещинами и облупившейся. Эд расплачивался с водителем, я же, чувствуя, что голова сейчас расколется от вонючей духоты нашего экипажа, выбралась на улицу. Со стены дома, у которого припарковался таксист, на меня золотыми буквами глянула вывеска: «Отдел ЗАГС Кировского района». Я охнула и обернулась к подходившему Эду.
   – Ты… ты зачем меня сюда привез? – отчего-то осипшим голосом спросила я.
   С него тоже как-то вдруг слетела недавняя удаль и самоуверенность, глаза сделались отчаянными, скулы заалели. И с деланой суровостью, скрывая охватившее его волнение, он буркнул, глядя куда-то мимо меня:
   – Вот… Я хочу на тебе жениться. Прямо сейчас. Ты согласна?
   Не отвечая, я опустилась на край тротуара и сжала ладонями виски. Вот же оно, то, о чем тебе всегда мечталось. Богатый покладистый иностранец, за которого можно уцепиться и свалить из этой нищеты, хамства и бесправия навсегда. В качестве бонуса жених еще и юный, красивый, как картинка, и по уши в тебя влюбленный – на это уж ты не смела и рассчитывать. Разве это не лучшее, что могло случиться в твоей убогой жизни? Отчего же такая тяжесть теснит грудь, так щиплет в горле, так ухает, проваливаясь в пустоту, сердце? Ты просто разучилась радоваться, верить в лучшее? Или тебе страшно, смертельно страшно, что судьба передумает и отберет этот негаданный дар?
   – Ты же несовершеннолетний, – выговорила я.
   – Мне уже есть восемнадцать, – возразил он. – По российским законам я могу жениться.
   – А твоя мать? – не унималась я. – Она же живьем меня съест!
   – Не съест, – махнул рукой он. – Что она сможет сделать, если ты станешь ее законной невесткой?
   – А… – начала я, но он перебил меня.
   – Ты просто не хочешь? Скажи честно, не хочешь за меня замуж?
   – Хочу! – выдохнула я и, подавшись вперед, обхватила руками его ноги в запыленных белых джинсах, ткнулась лицом в горячий твердый живот. Он опустился ко мне, сжал, стиснул плечи.
   – Я люблю тебя! – прошептала я прямо в его такие близкие, такие теплые губы и повторяла без конца, словно пробуя это незнакомое слово на вкус: – Люблю, люблю, люблю, люблю…
* * *
   Ушлая, тощая, похожая на щуку девица с крупной родинкой на левой щеке поначалу никак не соглашалась: «Да вы что, граждане, седьмой час, мы уже не работаем. К тому же вы не местные оба, а жених и вообще иностранец…» Тогда я, попросив у Эда кошелек, продемонстрировала ей чудотворный портрет американского президента, и сообразительная щука тут же сделалась сговорчивой.
   – Ладно уж, раз вам так не терпится, молодые люди, придется пойти навстречу. Под свою ответственность. Давайте паспорта.
   Каким чудом Эд захватил с собой паспорт, так и осталось для меня загадкой. Я же – подданная непредсказуемой страны – свой всегда таскала с собой во внутреннем кармане потрепанной сумки. Мы протянули документы, и местная вершительница судеб удалилась с ними куда-то «за кулисы», объявив, что пригласит нас, когда все подготовит.
   Мы остались вдвоем в гулком пустом зале, задрапированном кружевными и бархатными складками занавесей. Со стен мерцали громадные позолоченные бутафорские кольца, по углам топорщились бахромистые искусственные букеты. Весь этот пыльный пурпур и фальшивая позолота отдавали какой-то похоронной эстетикой. Наверно, чуть раньше, утром, когда здесь шелестели бесконечные атласные белые платья и сновали отутюженные костюмы, комната не выглядела такой мрачной, траурной.
   Говорили мы отчего-то вполголоса, тревожно озираясь, будто боясь, что по углам, в багряном сумраке таится что-то страшное, какое-то неминуемое подстерегающее нас несчастье. Чтобы развеять этот ни с того ни с сего накативший на нас испуг, я подтащила Эда к большому, во всю стену, зеркалу в золоченой раме. В тусклом стекле отразились растрепанная девчонка в джинсовых шортах и съехавшей с плеча майке и рослый бледный юноша, почти мальчишка, с очень серьезным, исполненным решимости взглядом зеленоватых глаз.
   – Мы с тобой не очень-то тянем на жениха и невесту, – попробовала пошутить я. – Смотри, у тебя есть последний шанс передумать. Еще минута – и нам придется жить долго и счастливо.
   – Да, – слабо улыбнулся он. – Пока смерть не разлучит нас.
   И снова гулко ухнуло что-то в груди, и я с силой сжала его пальцы.
   Белые двери распахнулись, не расцепляя пальцев, мы шагнули в зал регистрации. Я чувствовала, как на запястье под пальцами Эда бьется жилка. Еще минута, и никто никогда уже не сможет оторвать меня от него.
* * *
   В глубине, у покрытой бархатным лоскутом стойки суетилась девица-щука. Ее узкое, вытянутое лицо выглядело неподдельно расстроенным.
   – Ради бога, извините, – зачастила она. – Я никак не могу дозвониться… Жених ведь гражданин другого государства, нужно разрешение консула. А сейчас поздно уже, все разошлись. Вы подождите. Сейчас… Что-нибудь придумаем.
   Мы ждали еще минут сорок, сидя на выставленных вдоль стены стульях с витыми ножками. Щука, очень уж не желавшая прощаться с обещанным вознаграждением, билась изо всех сил – названивала какой-то Нине Ивановне, уже отбывшей на дачу, умоляла вернуться, пыталась доораться до Москвы и требовала соединить ее с итальянским посольством. Все напрасно. Отточенная стрелка настенных часов подползала к половине восьмого, теплоход должен отчалить через полчаса.
   – Пойдем, – я тронула Эда за руку. – Гражданская казнь откладывается.
   Несостоявшийся жених безнадежно махнул рукой.
   Распрощавшись с убитой горем девицей – в конце концов Эд все же всучил ей пару купюр, – мы вышли на улицу. Над городом уже сгущались теплые сумерки. Эд, расстроенный, притихший, принялся ловить такси. Уже в машине я придвинулась к нему, приникла к плечу и шепнула, почти касаясь губами уха:
   – Не переживай! Зато первую брачную ночь нам никто не обломает. Для этого печатей не требуется.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [14] 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация