А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Соперницы" (страница 11)

   – Да! Да! Да! Я с ним спала! И с тем, и с этим тоже. И думай что хочешь. Как же меня достали твои подозрения…
   Она постоянно где-то пропадала, в дни премьер возвращалась за полночь, взвинченная, пахнущая шампанским, с охапками цветов, наутро просыпалась поздно, мучилась мигренью и изводила его придирками и насмешками. И все же он любил ее, мучительно любил, злую, неверную, взбалмошную, прекрасную, единственную.
   Женя снова плеснул в рюмку из уже ополовиненной бутылки, поднял глаза и оторопел. На мгновение в качающейся красно-зеленой полутьме показалось, что Светлана движется к нему между столиков. Это платье – белое, с пышной, летящей юбкой она привезла из Милана на зависть всем московским модницам. Господи, неужели впервые за всю историю их отношений она пришла мириться сама?
   Он отставил бутылку в сторону, поднялся навстречу жене, с досадой чувствуя, как двоится и покачивается окружающий мир. В висках зашумело, сердце стукнулось о ребра, когда подумалось – неужели бросила все, отказалась от проб, осталась… осталась с ним. Разноцветные лампочки в очередной раз вспыхнули, и Женя отшатнулся от приблизившейся к нему женщины. Нет, не Светлана, Тата протягивала ему руку, Тата, почему-то втиснутая в платье Светланы. Он потряс головой, прогоняя дурацкое пьяное видение. Но Тата никуда не исчезла, наоборот, решительно села напротив и потянула его за руку вниз, заставляя опуститься на стул.
   – С горя или с радости? – участливо спросила она, указав глазами на бутылку. – Да не отвечай, не отвечаю, знаю уж....
   Ее ласковый негромкий голос и эта манера пересыпать речь народными прибаутками, обычно раздражавшая его, на этот раз подействовали почему-то успокаивающе. Только вот яркое белеющее в темноте пятно платья резало глаза.
   – Ты чего это? – промычал он, ткнув пальцем в шелковый лиф.
   – Что? – не поняла она. – А, платье… Так Светка вещи-то не собрала, торопилась очень. А я, как на грех, свое все постирала. Дай, думаю, возьму у нее что-нибудь на вечерок…
   – Торопилась, значит, очень? – мрачно переспросил Женя и снова потянулся за бутылкой.
   – А как же, ведь успеть же нужно до завтра… – кротко объяснила Тата. – А ты зря расклеился, зря! Подумаешь, улетела. Что, ты ее первый день знаешь, что ли? Она же всегда…
   – Вот именно! – пьяно вскинулся Женя. – Вот именно! Всегда! Если бы один раз, ну, два… А я для нее всегда на последнем месте.
   – Ну-ну-ну, – успокаивающе покачала головой Тата.
   – Выпей со мной, а? – попросил он и махнул рукой официанту, чуть не опрокинув бутылку.
   Официант принес еще одну рюмку, он плеснул Тате водки. Их рюмки сшиблись над столом, свою он опрокинул залпом, Тата же, морщась, отпила глоток, замахала руками, часто задышала. Через полчаса он уже окончательно опьянел, вещал громко, перевалившись к Тате через стол и то и дело роняя встрепанную темнокудрую голову:
   – Потому что она эгоистка! Да-а-а-а, не спорь! Ей на всех наплевать! Вот ты думаешь, ты ей подруга? Ни фига! Она же пользуется тобой, помыкает, вертит, как хочет… А я… Я же все для нее, а она меня ногами, ногами… Не любит она меня, понимаешь? Не любит!
   А Тата гладила по голове и приговаривала:
   – Не любит, не любит. Никого не любит. Она такая, она только себя любить умеет. Ну не дано ей, понимаешь? Тут уж ничего не поделаешь. Молчи да терпи.
   – Не-е-ет, я покончу с этим! – взревел Женя. – Надоело! Брошу ее к чертям, надоело!
   – Духу не хватит, – с коротким смешком возразила Тата.
   И вдруг цепко, остро взглянула на него, словно провоцируя, подзуживая говорить дальше.
   – А вот увидишь! – похвалялся он. – Я ее на место поставлю! Сама прибежит, в ногах будет валяться. Сука! Стерва!
   Он уронил лицо в ладони, плечи его задергались конвульсивно. К горячечному лбу прижалась прохладная Татина ладонь. Он потерся об нее, открыл глаза и увидел на пальце тяжелый серебряный перстень с темно-красным гранатом. И кольцо Светино надела, сообразил он и усмехнулся про себя – что, тоже небось свои постирала? Ласковая пухлая рука с мягкими ямочками у оснований пальцев гладила его лицо.
   – Поставишь, поставишь, – журчала Тата. – Ты сильный, смелый, красивый. Она даже не понимает, какой ты…
   Пытаясь найти хоть какую-то опору в этом враждебном неустойчивом зыбком мире, он потянулся к успокаивающей его женщине, ткнулся ей в плечо. Гладкий атлас приятно холодил лоб, и пахло от него так знакомо – Светкой, ее тонкими гибкими руками, ее тяжелыми искрящимися волосами, ее губами. И вот уже казалось, что это Светлана гладит и убаюкивает его, удивительная, никогда не виданная Светлана – мягкая, нежная и покладистая.

   13

   Кабинет Голубчика, кажется, оставался единственным местом на этом «Титанике», куда не добрались сусально-фольклорные мотивы. Не было здесь ни росписей «под хохлому», ни купеческой позолоты, ни стилизованных березок на стенах – сплошь кожа и темное дерево. Пахло в этой комнате, как и от ее хозяина, дорого и стильно – крепким табаком, хорошим коньяком и терпким одеколоном. В круглом, гладком на ощупь кресле совершенно не хотелось работать, оно так и манило свернуться калачиком и, лениво подремывая, наблюдать за скупыми, основательными и точными движениями сидевшего за письменным столом сильного и опасного хищника.
   Мне, однако, как ни жаль, не позволено было сладостно бездельничать в удобном кресле – напротив, приходилось изображать рабочее рвение. Раскрыв блокнот и напустив на себя вид матерой опытной журналистки, я спросила:
   – Так вы обещали рассказать, какой была Стефания, когда вы с ней познакомились тогда, много лет назад, еще в СССР.
   Идея взять у Анатолия Марковича небольшое интервью родилась у меня еще вчера вечером. Я зашла в каюту Стефании обсудить рабочий график на завтра. Мадам полулежала в кресле, бледная, измотанная, больная – должно быть, позаимствовала этот образ из последнего действия «Травиаты» – запавшие глаза, судорожно сцепленные пальцы, взволновано вздымающаяся грудь. Рядом на столике стояли заметно початая бутылка французского коньяка и круглый пузатый бокал.
   Я на минуту почувствовала себя виноватой. Все-таки организация сегодняшнего свидания на моей совести. Для чего я впуталась во всю эту достоевщину – былые грехи, цепь взаимных предательств, страсть, граничащая с ненавистью?
   О, не верьте тем, кто утверждает, что все возможно пережить, забыть, восстать, как птица Феникс из пепла, – твердил мне стремительный размашистый почерк из черной тетради. – Есть кое-что, о чем забыть нельзя, то, что будет тревожить ночами, приходить размытыми лунными образами и манить за собой в далекое, не подлежащее восстановлению прошлое. И придется следовать за ними, за беспокойными этими видениями, искать какой-то выход, пытаться избавиться от назойливых воспоминаний, снова и снова возвращающих туда, где давно потерялся след любви.
   Что сейчас чувствовала она? Заново переживала боль от двойного удара, который некогда нанесли ей самые близкие люди? Лелеяла мысли о мести? Или теряла голову от магического ощущения возможности обмануть судьбу, отмотать назад пленку, переиграть все, как будто и не было тех ошибок и последовавших за ними лет?
   Иллюзия, обман. Ничего никогда не возвращается, не бывает как прежде. То, что ушло, уходит навсегда, без возможности восстановления. Однако почему же так заманчиво бывает попытаться второй раз войти в ту же реку? Или это всего лишь попытка по-новому рассказать уже известную историю, переписать «на чистовик»?
   Не знаю, эти или какие другие мысли терзали Стефанию, однако состояние ее явно вызывало тревогу у домашних. Эд кружил рядом с ее креслом. Голубчик, хмурый, сжимал в руках телефонную трубку:
   – Я вызываю врача, – не терпящим возражений тоном сообщил он.
   – Брось, Толя, – отмахнулась Стефания. – Я здорова. Обыкновенная мигрень.
   – Мигрень тоже можно вылечить, – возразил Голубчик.
   – Мигрень отлично лечится коньяком, – Стефания потянулась за ополовиненным бокалом.
   На этом акте семейной идиллии появилась я. Эд быстро обернулся, уставился на меня преданными глазами. Состояние мамули все-таки не затмило для него собственных впечатлений от прошедшего дня. Голубчик, озабоченный, даже не повернул головы в мою сторону, а примадонна молвила:
   – Извините, Алена, кажется, я опять нездорова. Наверное, завтра ничего у нас не выйдет.
   Тут-то я и нашлась:
   – А может быть, мне тогда с Анатолием Марковичем поговорить? Он ведь ваш старинный друг, наверняка сможет рассказать о вашей биографии не хуже вас самой. Да и вообще, мне кажется, вставить в книгу отзывы близких людей было бы неплохо.
   – Это верно, – кивнул Голубчик. – Действительно, зачем терять время? Заходите завтра часов в одиннадцать в мой кабинет, постараюсь помочь вам чем смогу.
   – Не думаю, что это хорошая идея, – влажно сверкнула глазами приболевшая дива. – Будет выглядеть так, словно я специально напросилась на дифирамбы. К тому же Толя мне не муж, не мой импресарио…
   – И, несмотря на то что знает тебя куда дольше, чем любой из супругов, конечно, не может считаться близким человеком, – закончил за нее Голубчик.
   Лицо его, как обычно, ничего не выражало, и лишь по дрогнувшим скулам можно было заметить, что слова Стефании задели его. Однако наша больная, тем не менее, обратила на это внимание и, поднявшись с кресла, быстро пересекла комнату, подошла к Анатолию, сидевшему на диване, и, наклонившись, легко коснулась поцелуем его жестких тронутых сединой волос.
   – Прости, – покаянно сказала она.
   Я так и ахнула: кажется, это было первое человеческое слово, услышанное мною от примадонны.
   – Прости, ты же знаешь, моя беда в том, что я всегда слишком жестока к тем, кого люблю.
   От несоответствия обычного строгого и надменного поведения Стефании этой внезапно снизошедшей на нее мягкости и человечности мне вдруг сделалось до того неловко, словно я подглядела эту сцену в замочную скважину. Поспешно распрощавшись, я удалилась.
   На нижней палубе меня снова атаковал пылкий поклонник Черкасов. Навалился всем своим жилистым телом, прижал к стене, пользуясь окутавшей судно темнотой. Меня мутило от исходившего от него затхло-кислого запаха. Однако отшивать перспективного кадра все-таки было нельзя. Не принимать же всерьез, в самом деле, предложение руки и сердца, которое сделал сегодня Эд. Стараясь подавить отвращение, я терпела жадные прикосновения его рук и губ, слюняво тыкавшихся в шею, и даже довольно лихо изображала блаженную истому. На мое счастье, на корму вывалила какая-то шумная подгулявшая компания. Я, пискнув, вырвалась из лапавших меня клешней и, шепнув: «Завтра, завтра ночью!», убежала в свой пенал.
* * *
   Не знаю, до чего там вчера договорились Стефания и Анатолий Маркович, но, когда я утром явилась в кабинет Голубчика с блокнотом и ручкой, он сказал, что готов ответить на все мои вопросы.
   – Какой она была тогда? – отозвался он. Чуть прищуренные глаза казались сонными – глаза отдыхающего, но в любой момент готового к прыжку дикого зверя. – Или какой она тогда мне показалась? Я, Алена, ни тогда, ни сейчас не являлся ценителем оперы, да и вообще классической музыки как таковой. И не мог быть, учитывая особенности моей биографии. Мои родители, конечно, образованные люди, в Киеве, где мы жили, они пользовались уважением – образцовые советские инженеры. Во мне они – типичные еврейские мама и папа – души не чаяли и мечтали вырастить из меня человека. Гордились победами на математических олимпиадах и прочили в светила советской науки. Ну а я, несмотря на некоторые действительно имевшие место математические способности, рос натуральной шпаной. Чердаки, портвейн и карты манили куда больше, чем Московский университет. В конце концов математические таланты таки привели меня в Москву, но уже в компании профессиональных карточных шулеров, иными словами, катал.
   Слушать его было одно удовольствие, его приятный низкий голос как будто завораживал, слова лились свободно и легко, погружая слушающего – в данном случае меня – в теплый гипнотический полусон. И я прикинула, что это его умение усыплять бдительность собеседника, отвлекать внимание занятной историей, должно быть, помогли его игровой карьере не меньше, чем пресловутые математические способности.
   – Пересказывать мой творческий путь долго, да и неинтересно. Короче говоря, постепенно по иерархической лестнице я поднялся от простых уличных катал до… Ну, скажем, поднялся довольно высоко, стал, по советским меркам, очень обеспеченным человеком, располагающим к тому же полезными связями. Невозможного для меня было мало. И конечно, к тому времени я повидал уже много женщин, от грязных киевских уличных девок до холеных жен партийной элиты. В общем, удивить меня было сложно.
   Мне отчего-то стало жалко, что я не могла быть знакома с ним в те годы. Видимо, он был тем еще колоритным персонажем. Сильный, бесстрашный, опытный, рисковый. Вести в совке жизнь профессионального карточного игрока, жизнь опасную, подпольную, непредсказуемую, мог только такой человек, для которого балансировать на грани, за один вечер превращаться из богача в нищего и молниеносно отыгрывать потерянное естественно, как воздух. Теперь, когда былой «пират» стал успешным бизнесменом, чтущим закон и уважающим общественное мнение, беседовать с ним тоже, конечно, весьма интересно и познавательно, а все-таки какого-то романтического флера не хватает.
* * *
   – В тот вечер в Большой театр я попал не для собственного удовольствия, – продолжал рассказывать он. – Как вы уже поняли, время я обычно проводил совсем в других местах, не имеющих с театрами ничего общего. Тогда я пришел на премьеру, чтобы пересечься там с председателем КП одной из хлопковых республик, большим охотником до игры, богатым, как Крез. Мне не было никакого дела до того, что там происходит на сцене, пока не появилась Светлана.
   Он откинулся на спинку кресла, взор его затуманился, хотя резкие черты патрицианского лица оставались все так же каменно спокойными.
   – Какой я увидел ее в первый раз? Молодой, яркой, сильной, уверенной в себе, избалованной, взбалмошной, капризной и очень талантливой. И, конечно, голос… Описывать это бесполезно, достаточно сказать, что даже меня, не имевшего никакого понятия об опере, зацепило и пробрало до печенок. Она была… нездешней, не вписывалась в окружающую действительность. Представьте себе, Советский Союз, самый расцвет эпохи застоя – и вдруг такое экзотическое чудо. Женщина, для которой, кажется, никакие законы не писаны, нормы и правила не существуют. Сегодня она завтракает в Париже, завтра покупает наряды в Милане, а послезавтра едет вдруг в Новодевичий монастырь замаливать какие-то неведомые страшные грехи. Потому что ей так захотелось, и плевать, кто что подумает. Короче говоря, она сильное впечатление тогда на меня произвела, и я сделал все возможное, чтобы познакомиться с начинающей примой…
* * *
   В этот момент в комнате, смежной с кабинетом, началась какая-то возня – приглушенные голоса, стук дверей, быстрые шаги. Голубчик замолчал, нахмурился, поднялся из-за стола и двинулся к двери – разобраться, что такое творится в его монарших покоях. Из соседней комнаты доносились голоса: истеричный женский, монотонно бубнящий – голубчиковского охранника, личного шофера и верного оруженосца Паши, и, наконец, властный, мощный – самого хозяина:
   – Я не понимаю, с какой целью вы пришли ко мне! Эти вопросы решаются через менеджера по персоналу!
   – Да я ж вам говорю, я у него уже была, – возбужденно булькала тетка, и, прислушавшись, я узнала по голосу «блистательную Натали». – Но этот Филиппов, он какой-то олух, прости господи. Ничего не понимает. Я ему – я больна, понимаете вы это? Озноб, температура! Мне в больницу надо, я не могу в таком состоянии выступать. А он заладил: где я вам найду замену посреди круиза? Идите в каюту, чаек там пейте. А к вечеру чтоб как штык! И слушать ничего не хочет. Вот я и прибежала к вам! Вы уж поймите, у меня самой все сердце изболелось, что я вас так подвожу.
   – Наталья Григорьевна, чего конкретно вы хотите? – нетерпеливо прервал ее Анатолий Маркович. – Вам нужен врач?
   – Да какой тут врач, мне сойти на берег нужно. И срочно в Москву – лечиться. Понимаете? А Филиппов не отпускает, грозит неустойкой, – плаксиво объяснила Наталья.
   – А я чем могу помочь? Я с условиями вашего контракта незнаком. Все варианты развития событий в случае форс-мажора должны быть там прописаны. Вполне возможно, что Филиппов прав насчет неустойки…
   – Да я же понимаю, что контракт, но чисто по-человечески… – заныла настырная бабища.
   – Чисто по-человечески, – передразнил ее Голубчик, – мне не кажется, что вашей жизни и здоровью угрожает серьезная опасность. Выглядите вы здоровой и энергичной. А удовлетворять все капризы персонала я не могу.
   – Ладно! – бухнула вдруг тетка. – Я вам как на духу. Как родному, всю правду скажу.
   – Спасибо за доверие, – иронически заметил Голубчик. – Вы уверены, что мне это будет интересно?
   – Понимаете, здесь на корабле я случайно встретила одну бабу… То есть она-то наверняка втерлась сюда не случайно, тварюга подлая! Специально выследила, явилась, как с того света. Мы и думать про нее забыли, а она-то всю жизнь сукой злопамятной была, вот и приехала теперь мстить. В общем, она мужика моего, Женю, обвести вокруг пальца хочет. Не знаю уж, что она там выдумала больной своей головой – окрутить его, заморочить, у меня увести или еще что похуже. Но, только она к нему уже подобралась, я вчера это точно узнала. Подкараулила его где-то тут, на теплоходе, и мариновала полдня. Не знаю уж, что там ему пела, да только вечером он вернулся желтый весь да больной совсем. Он когда-то с ней путался по молодому делу, жили вместе даже. Но расписаны не были, ничего такого. Мы уж почти двадцать лет женаты с ним, а она вот не уймется.
   – Наталья Никифоровна, перестаньте! Избавьте меня от вашей персональной Санта-Барбары, – пытался унять ее Голубчик.
   Однако я-то знала, что еще минута, еще парочка названных имен, и настроение его коренным образом переменится. Затаив дыхание, я слушала клекот Натальи.
   – Да как же избавить, за безопасность пассажиров вы же отвечаете? Если тут убийство произойдет, вас же милиция по головке не погладит?
   – Господи, что вы несете? Какое убийство? – устало отбивался Голубчик.
   – А такое! Она один раз-то уже покушалась на него, Светка-то. Тогда и загремела по полной. Я думала, избавились мы от нее, навсегда избавились. А оно вон чего вышло-то! Может, хочет начатое до конца довести?
   – Стоп! – гаркнул вдруг Голубчик.
   И голос его был таким страшным, хриплым, сорванным, что даже я, отделенная от него перегородкой, вздрогнула. Наталью же, по моим представлениям, тем более должно смести этой мощью за борт.
   – Стоп! Какая Светка? О ком вы сейчас говорите?
   – Да как же, вот же я и говорю, Светка Полетаева… – залопотала испуганная Наталья. – Она еще в Большом солисткой была, давно, лет двадцать назад. Может, слышали? Теперь-то вроде за иностранку себя выдает, очки темные на нос нацепила. Да я-то ее в любом виде узнаю, меня не проведешь! Вы поймите, я не могу с ней на одном корабле оставаться! Мне спасать надо все: себя, мужа, все свое, кровное, нажитое годами.
   Повисла тяжелая пауза. Я бы, кажется, душу дьяволу продала, чтобы увидеть лицо Голубчика в этот самый момент, когда смысл Натальиной болтовни начал до него доходить. Интересно, исказились ли хотя бы теперь его недвижные каменные черты?
   – Я понял вас, Наталья Григорьевна, – наконец веско произнес Анатолий Маркович. – Идите!
   – Так, а как же… – начала она, но он повторил властно, с нажимом:
   – Идите!
   И было в его тоне что-то такое, что она не посмела ослушаться, вымелась из каюты с первой космической скоростью. Пора, наверно, и мне отчаливать, однако я несколько опасалась появиться на глаза Анатолию Марковичу. Он поймет, конечно, что я все слышала, и неизвестно еще, как отреагирует. И все-таки нужно выходить из своего укрытия, черт с ним, не пристрелит же он меня, в конце концов, как ненужного свидетеля.
   Любопытство не давало покоя – что теперь будет? Наталью и ее неверного принца-супруга он, разумеется, ссадит в первом же порту. Для чего ему лишние конкуренты? Конечно, сам он этому замшелому Евгению сто очков вперед даст, но вдруг над Светланой-Стефанией ностальгические чувства верх возьмут? Лучше уж наверняка, по крайней мере, я бы на его месте так рассуждала. С другой стороны, допустим, они исчезнут, так неужели же Стефания этого не заметит? Вот так вот просто смирится, что бывший муж мелькнул два раза, передал привет из прошлого и испарился?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация