А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Игла цыганки" (страница 1)

   Наталия Ломовская
   Игла цыганки

   * * *


Пер Гюнт
Мой старый друг позвал меня... У нас...


Бегриффенфельдт
Как? Этот сфинкс?


Пер Гюнт
(кивая)
Я знал его немного.


Бегриффенфельдт
О, наконец! А то такая ночь!
Я вас прошу, придите на подмогу.
О господин мой, окажите честь,
скажите, кто он!


Пер Гюнт
Объясню вам кратко.
Он просто сам. Таков, каков он есть.

* * *

Сольвейг
(тихо поет)
Усни, мой милый, а я не сплю.
Я буду стеречь тебя, мальчик мой.
Ведь мать и дитя – неразлучны они,
и счастьем наполнены долгие дни.
Ты жил у груди моей в сладком сне
все долгие дни... Ты как свет в окне!
У сердца матери ты лежал
все долгие дни... Ты от снов устал.
Усни, мой милый, а я не сплю.
Я буду стеречь тебя, мальчик мой.

Генрик Ибсен «Пер Гюнт»

   Часть 1

   Глава 1

   Разное бывает в жизни, даже и совсем невероятное.
   Вот, к примеру, у девушки по имени Нина. Нинуля, Нина-маленькая, Нинка-блондинка. Она приехала в губернский город из небольшого степного поселка, чтобы поступить в консерваторию. Потом собиралась встретить на жизненном пути знаменитого, щедрого и холостого продюсера, который сотворил бы из нее дивную диву, новую Мэрелин Монро. Но дело не дошло даже до консерватории, Нинуле удалось поступить только в культмассовый институт, «кулек», так его называли в городе. И вот Нина сдает сессии, поет джаз хорошеньким мяукающим голоском, покупает в секонд-хенде шикарное золотое чешуйчатое платье, лишь слегка потертое под мышками, а продюсера все нет! Стипендия, плюс присылают из дома кое-что, да жалкие гонорары за выступления... Так уже приелась китайская лапша из пакетов, так обрыдла съемная однокомнатная квартирешка на окраине, так холодно бывает трястись по утрам в трамвае, а продюсера по-прежнему нет – знаменитого, щедрого, холостого! Но она все еще Нинка-блондинка, Нина-маленькая, белокурый ангелочек с серыми глазами, с прелестно вздернутым носиком. Вокруг нее всегда вьются поклонники, ведь студенческий джаз-банд приглашают петь в рестораны, на свадьбы, да мало ли куда? Слепнут и дуреют мужики, когда объявляют маленькую Нину, это ее сценическое имя, и вот она выходит, сверкая поддельным золотом платья, неподдельной платиной волос! А что толку? Жениться-то никто не торопится, не то что продюсера, а и просто приличного человека тут не встретишь, пожалуй. Да и эти, что есть, не торопятся осыпать Ниночку благодеяниями. Ей никто не подарит бриллиантов, никто не накинет на узкие плечики ни соболя, ни норки, ни даже паршивой нутрии, не принято тут дарить таких подарков; меха достаются только законным женам и то – после внутрисемейной войны, попреков, уколов и упоминаний о глобальном потеплении! А как быть? Да никак. Бери, что дают, носи, пока молода, яркие короткие курточки и помни, что глобальное потепление не скоро, а вот лето не за горами!
   Наконец приходит лето, и сразу после сессии Нинулю приглашает на дачу однокурсница. Погостить. А то что ж сидеть в пыльном городе? У подружки-однокурсницы есть состоятельные, по меркам провинции, папа и мама, и квартира в центре города, и дача. У нее, подружки то есть, уже лежит в кармане путевочка к теплому морю, на Туретчину, надо только потерпеть две недельки. Так почему б не скоротать это время на природе?
   Но в назначенный для отъезда день Нина звонит подруге – зовут ее, скажем, Лена – и со слезами в голосе говорит, что сегодня вот никак не может уехать! Пригласили спеть на открытой площадке, в городском парке, – ни денег, ни удовольствия, но для руководителя это выступление очень важно, а без Нинули все развалится!
   – Ничего страшного, – успокаивает подружку Лена. – Меня отец привезет днем, я как раз успею нам комнаты приготовить, баню истопить, еды приготовить. А ты, как выступление закончится... Во сколько оно заканчивается?
   – Примерно в восемь...
   – Вот и хорошо. Беги на Кутякова и садись в автобус, двести тридцать девятый. Они отходят каждые полчаса, ты как раз успеешь на предпоследний в восемь тридцать или на последний, в девять. Доезжаешь до «Развилки», там я тебя встречаю. Это конечная остановка, ты ее не пропустишь. Если что случится, просто звони.
   Нина соглашается. Пожалуй, так даже лучше, шикарнее. Она приедет на дачу на все готовенькое, как настоящая гостья. Специально для новой дачной жизни у нее есть потрясающее платье. Модель она увидела в свежем глянцевом журнале, на развороте. Кто-то из горних богов высокой моды сочинил это трепетное шелковое чудо – рукава-фонарики, широкий шарф вместо пояса, пышная юбка с эффектными подборами... Абсолютно прекрасное, оно казалось абсолютно недоступным, глупо желать его, как глупо желать луну с неба или продюсера в мужья! Захватив журнал, Нина пошла посидеть к соседке Лиле, и их традиционный вечерний чай был украшен маленькой глянцевой картинкой, как чайной ложкой коньяка. Лиля покрутила фотографию и так и эдак, полезла, вздыхая и посапывая, в шкаф и достала отрез легкой ткани, нежно-сиреневого шелка.
   – Еще бабуля покупала, во время застоя. Тканей был дефицит, хватали, что надо и что не надо. Пусть, мол, лежит, авось пригодится. Долежался отрезик. Я все хотела в дело пустить, да мало его тут, и цвет мне не идет... Будет, Нинулька, тебе платье!
   – А ты сможешь сшить?
   – Я должна сшить, – сказала Лиля, и прозвучала в ее голосе скромная гордость знатока своего дела.
   И сшила – за ночь всего. Не так уж мудрено оказалось сочинить выкройку, самое точное лекало было у портнишечки Лили в голове. Только над хитрыми подборами на юбке пришлось подумать. Полночи тарахтела машинка, Лиля ругалась сквозь зубы, укрощая непослушный, свистящий шелк, а Нина сидела с ногами на диванчике, и за окнами лил дождь. На рассвете Нинуля получила желанную обновку, и уж как скакала, как благодарила небалованная девчонка свою подругу! Лиля и от денег-то отказалась, хотя была вовсе небогата и растила одна больного сына...
   – Ткань мне не стоила ничего, что там бабушка за него отдала двадцать лет назад? Копейки. За работу не возьму, не хочу. Посидишь когда с Егором, и спасибо.
   – Лилечка, тебе спасибо! Большое-пребольшое!
   Нина угрызениями совести не мучилась, это было не в ее натуре. Купила фруктов Егорке, дорогие шампунь и бальзам для волос – Лиле, а себе шляпку к платью. Испанская соломка, узенькие поля... Из остатков ткани, что пошла на платье, смастерила ей Лиля украшение на шляпу: ленту и розу. Сиреневая марсианская роза... Роза шла шляпе, шляпа шла Нинуле, шла платью, шла грядущей счастливой жизни, в которой будут поездки на дачу, смех, ветер в волосах, пикники, сиесты в гамаке, любящий муж, умные дети, воспитанная собака... Перевязанный розовой ленточкой подарочный набор из дорогущего косметического бутика, он называется «Социальный оптимизм», или «Светлое будущее», а ценника рядом нет, и глупо спрашивать о стоимости у продавщицы, потому что у тебя все равно нет того, чем можно за него заплатить.
   Выступление закончилось без пятнадцати восемь. Нина сбежала с эстрады, подворачивая каблуки золоченых туфелек, не слыша провожавших ее аплодисментов, не успев удивиться их щедрости... Она пела лучше, чем обычно, она пела как никогда в этот вечер. Голос маленькой Нины свободно гулял по всей октаве, и в нем словно звучала сама идея джаза, его тайная суть – печальная и прекрасная музыка рабов, она всегда тоскует о свободе и признается с грустной иронией, что не умеет ею распорядиться.
   Но Нина-то умеет! Неудобно скрючившись в тесном нутре «Газели», в которой джаз-банд привезли на выступление, задыхаясь от спешки, она сорвала пропахшую потом и духами золотую хламиду и обрушила на себя прохладный водопад сиреневого шелка. Смыла лосьоном въедливый макияж, от которого лицо казалось чужим и старым, пригладила щеткой волосы, переобулась, выбежала в золотистый щебет парка. Вернулась за шляпкой. Выбежала. Вернулась за сумкой. В сиреневых сумерках все казалось неверным, зыбким, и почему-то сильно билось сердце.
   Автобус уже отходил, медленно разворачивая большое сонное тело. Можно было бы подождать следующего, последнего, но ей показалось важным успеть именно на этот. Нина побежала, сорвала с головы шляпку, замахала ею. Водитель увидел, приоткрыл заднюю дверь. Полупустой салон был прохладен, кресла казались очень удобными, и к Нинуле пришло ощущение прочного, устойчивого счастья. Пристроив сумку в ногах, она достала любовный роман в мягкой обложке, улыбнулась приятному предвкушению. Затененное стекло польстило ей отражением – какая умненькая девочка, какой строгий профиль склонился над книжкой, но лукав косящий глазок и шаловлив белокурый локон. Автобус набирал скорость, и сладко было думать, что думать ни о чем не надо – даже о том, на какой остановке выходить. На конечной, которая называется «Развилкой», будет ждать Лена. Сауна, бассейн, легкий ужин. Девичьи хиханьки под бокал белого холодного вина. Сладкий сон в прохладной спаленке, в белоснежных простынях.
   Прошло, должно быть, около часа – нет, больше, полтора. Нина оторвалась от книжки, где только что произошло счастливое воссоединение хрупкой графини с незабудковыми глазами и мужественного мускулистого егеря. Оказывается, в салоне автобуса остались только Нинуля и подросток с овчаркой. Крепенький, лобастый пацан возился со своей мобилой: то ли отправлял сообщения, то ли играл во что-то. Телефон попискивал, подросток время от времени на Нину косился. Глаза у него были красивые, каштановые, шкодливые. Овчарка, казалось, дремала, положив на лапы зарешеченную намордником морду. Наконец и эти двое собрались к выходу – автобус тормознул, раскрылись двери.
   – Эй, девушка! Это конечная! Выходи, а то обратно повезу!
   – Нет-нет, мне не надо, – испугалась Нинуля, подхватила сумку и побежала к выходу. Даже книжку уронила, вот как заторопилась!
   – А то оставайся, – подмигнул водитель. Он был немолодой, черноусый, с изрытым оспинами лицом. Нина только носом дернула, выскочив на пыльную обочину. Что этот старик о себе думает? Автобус укатил, подняв тучу запашистой пыли, а прочихавшись и проморгавшись, Нинуля поняла, что почти совсем стемнело, что стоит она в чистом поле одна-одинешенька, рядом с ней из примет цивилизации только покосившийся столб с фонарем, что подросток с собакой весело удаляются в сторону огоньков. Там дома. Люди. Оттуда, очевидно, должна явиться Ленка. Почему ее до сих пор нет?
   Нина полезла в сумку за мобильником, и тут выяснилось пренеприятное обстоятельство. Сегодня второпях она забыла зарядить телефон. Вчера, кажется, тоже. Пациент в коме, дорогие родственники. Реанимационные мероприятия успеха не принесли. Оставалось смиренно ждать, когда Елена соизволит забрать свою гостью.
   – И почему я не спросила у нее, куда идти, – пробормотала Нина. – Хотя бы номер дачи. Или какую-то примету. Что-нибудь вроде: дом синий, двухэтажный, во дворе сосна, на сосне дятел. Хотя нет, тогда бы я пошла искать и проблукала б до утра, наверняка встретила бы бродячих собак или хулиганов и попала бы в историю. Мне сказали – ждать на «Развилке», я жду. Остановка «Развилка»... Позвольте, то есть как?
   К покосившемуся столбу была прикручена жестяная табличка. Поистершиеся, еле заметные в темноте буквы, тем не менее, свидетельствовали, что приехала Нинуля вовсе не на «Развилку».
   – Поселок Юбилейный? Что за черт?
   Двести тридцать девятый, сказала Лена. Она сказала это не просто так, не от любви к объективной истине! С улицы Кутякова уходило несколько автобусов, а Нинуля села в первый попавшийся. Она не спохватилась вовремя, так уверена была в своей правоте. Нина заехала очень далеко. Только теперь она вспомнила, как хвалилась Елена: «Наша дача близко от города! Полчаса на автобусе!» А она, Нина, ехала два часа, ежели не больше. И этот автобус, о чем можно узнать из той же таблички, был последним. Следующий – завтра, в шесть тридцать. Очень весело.
   Нинуля собралась было поплакать, но передумала. Не такой она человек. В конце концов, вокруг что, зима? Волки воют? Отнюдь нет. Она вполне может переночевать под открытым небом. У нее в сумке есть джинсы и куртка-ветровка, на случай внезапного похолодания. А неподалеку, кажется, виднеется стожок свежескошенной травы. Досадное недоразумение можно превратить в чудесное приключение, но для начала постоим-ка тут еще немного. Может, проедет машина или пройдет еще какой-нибудь автобус?
   Она как в воду глядела. Через пять минут, наполненных ночными шорохами, вскриками неведомых птах в высокой траве, однообразными руладами цикад, Нинуля услышала звук мотора, а потом и увидела – новехонький автомобиль «Мерседес». Он плавно подъехал со стороны огней, и Нина подумала, что, очевидно, поселок Юбилейный – место, где живут не пенсионеры-юбиляры, а вполне состоятельные люди, которые могут позволить себе не только такую машину, но и дорогу, этой машины достойную... Поднять руку, попросить о помощи? Она готова была это сделать, но отчего-то колебалась, а когда решилась наконец, автомобиль поравнялся с нею и плавно затормозил. Стекло со стороны водителя поехало вниз.
   – Девушка, вам, должно быть, помощь нужна? Вы потерялись?
   Преодолев неожиданный прилив смущения, Нина пустилась в путаные объяснения. Сообразив, в чем дело, водитель заулыбался так ослепительно, что Нинуля невольно нащупала языком зуб в глубине рта, справа, из которого недавно выпала пломба.
   – Кажется, мы можем помочь вашему горю. Нам как раз по пути. Только остановимся где-нибудь у магазина, а то нам мороженого хочется, сил нет! Садитесь!
   Нина что-то проблеяла, пытаясь уяснить, кто такие «мы», но тут опустилось еще одно стекло, сзади, и из окна выглянули детские рожицы, числом две. Все ясно – папаша везет своих балованных отпрысков в круглосуточный супермаркет за лакомствами. Опасности нет. Пролепетав все приличные случаю благодарности, Нинуля забралась на переднее сиденье рядом с водителем.
   Кто не знает, что такое счастье, кто уверен, что его, этого счастья, вообще нет, а есть какие-то там покой и воля, пусть попробует прокатиться теплой летней ночью по ровной трассе в хорошем современном автомобиле. Так думала Нинуля, подставляя лицо душистому ветру, бьющему из окна. Впрочем, тут и воля, и покой, и даже немного грусти для остроты ощущений – вот бы это был мой автомобиль, мой мужчина и мои детишки на заднем сиденье! Детей, впрочем, она увидела мельком – очень похожие друг на друга, русые и круглолицые. Хорошенькая девочка лет восьми и надутый мальчик годами тремя помладше, в одинаковых джинсовых шортах и ярко-оранжевых футболках. У девочки роскошная, небрежно заплетенная коса. Мальчик сопит и ерзает – может, ему кое-куда нужно? Отец не реагирует, все внимание на дорогу, да и разве мужчины умеют обращаться с детьми? Интересно, где их мать? Смотрит сериал, лежа в роскошном кружевном пеньюаре у телевизора? Или уехала на дорогой спа-курорт в Ниццу? Или умерла, производя на свет этого бутуза, а она, Нина, как две капли воды, оказывается, похожа на нее? Потому напряженно молчат дети на заднем сиденье, потому со странной улыбкой посматривает на загадочную незнакомку их отец, потому у нее нежно замирает сердце... Ага, вот и здание супермаркета «Мега», вокруг много машин. Паркуемся.
   – Мы приехали. Я куплю мороженого и вернусь, хорошо? Ксана, Денис, ведите себя хорошо. Присматривайте за ними, ладно? Вообще-то они воспитанные...
   Да не воспитанные – выдрессированные! Они не запрыгали на сиденье, не закричали, что пойдут с папой, что им нужно еще колы, чипсов и киндер-сюрприз! Они даже не шелохнулись, только одинаково покивали головенками. Оставшись наедине с детьми, Нинуля ощутила необходимость с ними пообщаться. Все же ей поручили «присматривать». Но как? Из детей она была знакома только с Лилькиным Егоркой, но там особый случай...
   – У тебя красивая коса, – доверительно сказала Нина девочке, неловко вывернувшись назад.
   – А у тебя красивая шляпа, – парировало прелестное создание. – Можно мне примерить?
   – Конечно, – кивнула Нина, обрадовавшись удачному началу разговора. Сиреневая роза сослужила службу! Прежде чем напялить шляпку, Ксана сняла с кончика косы махровую резинку, тряхнула густыми волнистыми волосами... Вот кокетка, вот вертушка!
   – Попроси маму, она купит тебе такую же, – сказала Нинуля, уже начав опасаться за судьбу своего испанского сокровища. Вдруг девочка вздумает оставить шляпку себе насовсем?
   – У нас нету мамы, – тут же откликнулся Денис.
   У Нинули чуточку похолодело внутри. Неужели ее глупые мечты, навеянные цветастым любовным романом, оказались реальностью?
   – Где же ваша мама, Дениска?
   – Умерла, – с достоинством ответил малыш. – А зачем ты спрашиваешь? Ксанка, зачем она спрашивает?
   – Она хочет стать нашей мамой, – ответила девочка. Откуда-то в руках у нее появилась блестящая пудреница с логотипом «Ив Сен-Лоран»; Ксанка смотрелась в зеркало и обмахивала пуховкой едва видный из-под полей шляпы носишко.
   От недетской проницательности маленькой модницы Нина растерялась и смогла только улыбнуться – довольно глупо.
   – Пусть своих дитев разведет, – спокойно посоветовал бутуз.
   – Она не может. У нее не будет детей, потому что она прошлой зимой сделала аборт, а потом застудила придатки, – пояснила Ксана. Девочка смотрела уже не в зеркало, а на Нинулю, и ловко крутила в пальцах пудреницу. Позолоченный бок вещицы вспыхивал колючим огоньком, и от него почему-то нельзя было отвести глаз... Нина прикусила себе язык, но это не помогло, острая боль не вывела из бредового полусна, из внезапного ступора.
   – Аботр? – очаровательно ломая язык, переспросил мальчик.
   – А-борт. Так называется, когда женщина идет в больницу и делает операцию, чтобы убить внутри себя ребенка.
   – Это плохо? – уточнил Денис.
   – Очень. Это плохая тетя. Но она еще может стать хорошей.
   Дети смотрели на Нинулю внимательно. У той остекленели глаза, покраснело и залоснилось лицо, из полуоткрытого рта текла розоватая струйка слюны. Нина чувствовала это – но не могла двинуться, не могла поднять руки, не могла даже моргнуть. Грех. Грязь. Скверна. Они облепили ее изнутри и снаружи омерзительной коростой. Нина замерла в отвращении к самой себе, как муха в янтаре, и не двинется больше никогда, если ей не прикажет этого мягкий, чудесный голос, обличающий и дающий надежду.
   – Я думаю, она может поехать с нами. Ей же хотелось этого, правда?
   – Да. Она поедет и станет хорошей-хорошей. Смотри, папа идет!
   ...И тут же стало легко и просто, и откуда-то хлынул поток золотого света. Он бил прямо в голову, прямо в мозг, освещая все темные углы, заставляя корчиться затаившихся по углам чудовищ, и это было так больно и так сладко, что оставалось одно – повиноваться всемогущему свету, честно, бесстрашно исполнять его волю.
   – Пап, ты фисташкового купил?
   – Пап, а тетя хочет с нами ехать! Она сама сказала!
   – Ксана! Я же тебя просил!
   – Пап, мы ничего плохого не сделали, правда-правда!
   – Отдай тете ее шляпку.
   – Пожа-алуйста, – надув губы, Ксана тянется к Нинуле, напяливает ей на голову шляпку – задом наперед и набекрень.
   – Вы правда хотите составить нам компанию? – обращается мужчина к Нинуле, и та кивает, повинуясь золотому свету, его твердой и радостной воле.
   – Очень хочу. Возьмите меня с собой. Я всегда мечтала...
   – Пап, поехали уже! Мороженое растает!
   – Как вас зовут?
   – Нина, – шепчет девушка, глядя прямо перед собой, но вряд ли она много видит.
   – Пап, дай ей тоже мороженого! Она теперь как будто наша мама!
   – А мне надо в туалет, – попросился мальчик.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация