А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Великая ревность великой женщины (Екатерина II – Александр Дмитриев-Мамонов – Дарья Щербатова. Россия)" (страница 2)

   Екатерина поручала своему фавориту обязанности секретаря и немало веселилась над той властью, которую забрал над ней этот молодой человек: «Я диктовала совсем другое, не пожелал этого написать!»…
   Вот что такое – та самая нестареющая, невянущая женская душа? Наверное, прежде всего, она способна питаться иллюзиями, не видеть удручающей реальности. Реальность же состояла в том, что Дмитриев-Мамонов был комедиантом высшей пробы. Да и спасибо ему за это! Екатерина была счастлива действительной или тщательно разыгранной сценой ревности, которую он закатил ей перед встречей со Станиславом Понятовским! Описывая ту сцену Григорию Потемкину, она потом нарочно преувеличила скуку, испытанную в разговоре с польским королем, и присовокупила: «Саша – человек неоценимый!» И снова благодарила светлейшего за такой подарок…
   Ланжерон, еще один пристрастный француз, служивший в российской армии и оставивший «беспристрастные» заметки о России, писал о фаворитах императрицы: «Некоторые умели облагородить свое унизительное положение: Потемкин – сделавшись чуть ли не императором, Завадовский – пользой, которую он приносил в администрации, Мамонов – испытываемым и нескрываемым стыдом».
   Ну, насчет стыда, это мсье Ланжерон несколько преувеличил, конечно. Александр очень держался за свое положение! Ведь милости Екатерины сыпались на него как из рога изобилия. 19 июля 1786 года Мамонов был произведен в полковники с пожалованием во флигель-адъютанты, а 2 сентября пожалован корнетом Кавалергардского корпуса с чином генерал-майора. 20 января 1787 года он был пожалован действительным камергером, а 11 июня того же года премьер-майором Преображенского полка. Вскоре государыня произвела его в генерал-адъютанты. Она одаривала его и дорогими презентами. В короткий срок молодой человек стал одним из богатейших людей России. Только в Нижегородской губернии у него было около 27 тысяч крепостных. Отец его был пожалован в сенаторы. Сам Александр, проявляя истинно аристократический вкус, из всех возможных даров отдавал предпочтение бриллиантам.
   Однажды ему захотелось орден Александра Невского, который давался лишь за важные государственные заслуги. Даже видавшие виды придворные были ошеломлены столь непомерными претензиями. Екатерина тоже решила, что это уже слишком, и ограничилась покупкой для Сашеньки редкостной трости в 3700 рублей. Храповицкий записал в своих дневниках: «Сама изволила носить трость к графу Дмитриеву-Мамонову». Но не тут-то было: «Он притворился больным, не быв ничем доволен, но желая ордена Александровского». Гарновский записал потом: «Накануне Александрова дня он с государынею немножко поразмолвился и от сего три дня пролежал под видом лихорадки в постеле…»
   За это время произошел очень неприятный пассаж. На празднике по случаю спуска на воду нового корабля придворными было отмечено мимолетное, но милостивое внимание императрицы к безвестному секунд-майору Казаринову. У Мамонова возникло подозрение, что ему готовят замену, и, по словам Гарновского, «пункт о Казаринове весьма его беспокоил». И тут вдруг граф Брюс завел разговор о продаже имения. Фавориту захотелось его приобрести, хотя он только что купил другое, за 350 000 рублей. Он просил Брюса уступить в цене, но тот не соглашался, сказав, что есть другой покупатель. Александр бросал, бросал на Екатерину взгляды, полные мольбы: мол, ну скажи, что ты купишь для меня эту игрушку! – однако та делала вид, что ничего не понимает. В конце концов Дмитриев-Мамонов понял, что имение от него уходит, и сказал с обреченным и обиженным видом:
   – Ну ладно, продавайте. А кстати, кто тот покупщик?
   – Казаринов, – ответил Брюс.
   Александр мгновенно побледнел, переменился в лице и «почти умирающим голосом» заметил, что тот до сих пор слыл за человека бедного… Императрица не упустила возможности поддразнить капризника.
   – Вишь, не один Казаринов на свете, – лукаво улыбнулась она. – Покупает, может быть, не тот, о котором ты думаешь…
   Бог весть, какой смысл вкладывала она в эти слова, но Александр воспринял их как объяснение: имение Казаринову купила Екатерина! А зачем? Видимо, имеет на него виды как на будущего фаворита!
   Это произвело страшное впечатление на молодого красавца – он лишился сознания. Лейб-медики Роджерсон и Мессинг были испуганы, не знали, что делать, и только приятель Дмитриева-Мамонова, Рибопьер, не растерялся и привел к его ложу Екатерину. Любовники примирились – к обоюдному удовольствию.
   «Нельзя себе представить, в каком беспорядке граф тогда находился, – докладывал Гарновский Потемкину. – Неизвестность, горечь, досада и отчаяние так сильно им овладели, что он принужден был, сказавшись больным, сойти вниз. Пришед домой, начал он жаловаться на спазмы в груди, которые действительно начали его тогда же мучить и наконец до того усилились, что в первом часу пополуночи надлежало ему пустить кровь, потому что жизнь его была в опасности. Государыня, услышав о сем происшествии, залилась слезами. Между тем графу сделалось легче, так что он ходил вверх и возвратился оттуда с Александровским орденом».
   Вот смех-то: генерал-адъютант, не побывавший ни в одном сражении, получил высокую правительственную награду за смертельную опасность, которой подвергся благодаря собственной ревности! Орден был заслужен вздохами, слезами и весьма кстати приключившимся сердечным приступом! Между тем, видимо, даже хорошей военной выучкой баловень императрицы не отличался и верхом держался нетвердо. В одном из писем к Потемкину Екатерина сообщала, что Александр «выздоравливает от своего несчастливого с лошади упадения…».
   Когда Россия в 1788 году оказалась на грани столкновения со Швецией и начались спешные военные приготовления, Мамонов обязан был облачиться в мундир. Гарновский встревоженно посылал Потемкину свежие новости: «Государыня точно намерена стоять с резервным корпусом в лагере. Не было бы сие вредно здоровью ее величества». Причину столь воинственного пыла, проснувшегося вдруг в миролюбивой Екатерине, отгадать было нетрудно: «Резервный корпус состоять имеет под командою графа Александра Матвеевича…» Ради него императрица готова была покинуть роскошные апартаменты своего дворца и уйти хоть в походную палатку. По счастью, в тот раз все обошлось, и Мамонову не пришлось демонстрировать свое воинское искусство.
   К чести этого господина, следует, впрочем, сказать, что он очень рвался участвовать в настоящих государственных делах.
   Сама Екатерина, надеясь видеть в нем помощника в многотрудных своих заботах, заявила Храповицкому: «Он разумен и будет присутствовать в Совете, чтоб иметь там свой глаз». Но Гарновский деликатно сообщал Потемкину: «В усердии Александра Матвеевича сомневаться нельзя, да и силы его противу прежнего не умалилися, но сей муж не имеет в делах столько практики и чужд иногда той расторопности, чтоб уметь дать на все встречающиеся вопросы надлежащий ответ…» Государственные дела для Александра были скучны и тягостны.
   Когда Екатерина взяла его с собой в путешествие в Крым (во время которого были кругом построены знаменитые потемкинские деревни – для возвеселения взгляда государыни!), среди гостей был и австрийский император Иосиф II. Он был поражен несоответствием Александра роли, которую тот силился играть, и писал фельдмаршалу Ласси: «Новый фаворит – молодой человек 26 лет, без образования, ребенок… недурной собой, но изумленный положением, в которое попал, и неумный». Может быть, со стороны императора это было вспышкой ревности и досады, вызванной странными вольностями, которые Екатерина терепела и поощряла в своем хорошеньком мальчике. А ведь возлюбленный императрицы и впрямь иногда позволял себе выходки избалованного ребенка. Не раз Иосифу приходилось прерывать партию в вист, чтобы дать Александру время закончить карикатуру, которую тот вздумал рисовать мелком на ломберном столе. Впрочем, сие не помешало Иосифу спустя некоторое время подарить фавориту дорогие часы и сделать его графом Священной Римской империи.
   Одним из самых значимых людей правительства Екатерины был в ту пору граф Александр Андреевич Безбородко. Вот как отзывался о нем, к примеру, министр Генуэзской республики Ривароло: «Наибольшим влиянием пользуется граф Безбородко. Секретарь Кабинета ее величества, он ежедневно в положенные часы докладывает ей о текущих делах по всем министерствам и вместе с ней предварительно разбирает их… Деятельный, мягкого характера, старающийся по возможности угодить всякому, он считается искусным дипломатом и ловким царедворцем». Граф Сегюр, наблюдавший Безбородко как во время официальных приемов, так и в частной жизни, к приведенным выше зарисовкам портрета Безбородко добавляет некоторые существенные штрихи (они разбросаны по страницам его мемуаров). Его наблюдения отличаются меткостью и тонкостью: «он скрывал тонкий ум под тяжелой внешностью»; «умный, ловкий и уступчивый, но отчасти слабый»; «граф Безбородко постоянно старается всех примирить…».
   У Безбородко, несмотря на его уступчивость и готовность пойти на компромисс, не сложились отношения с Дмитриевым-Мамоновым. Соперничество между ними за влияние на императрицу не укрылось от современников, да и Безбородко его не оспаривал. Гарновский, перед которым открывались двери дворцов всех столичных вельмож и который поэтому был осведомлен о всех событиях придворной жизни, писал: «Граф Александр Матвеевич сильнее графа Безбородко». А спустя некоторое время тот же Гарновский несколько приоткрыл завесу, в чем проявлялась сила фаворита: «Александр Матвеевич много может, нет в сем ни малейшего сумнения. Никто из предшественников его не в состоянии был поколебать власти графа-докладчика, а он оную колеблет». Соперничество между ними дошло до того, что Мамонов оттер Безбородко, и тот «бывает теперь редко у государыни и старается при том бывать только тогда, когда Александр Матвеевич не бывает. Однажды Безбородко явился для доклада в часы, когда, по его расчетам, у нее не должен быть Мамонов, но ошибся и, увидев его, потерял дар речи».
   Фаворит настолько не считался с Безбородко, что как-то сказал императрице: «Хотел бы я наплевать на его достоинства, на него самого и на всю его злодейскую шайку». Осторожный же Безбородко подобных выпадов в адрес своих неприятелей себе не позволял.
   Несмотря на желание «наплевать» на Безбородко, Александр как государственный муж особых талантов не проявил. Зато в умении придумывать придворные развлечения и со вкусом разнообразить вечера интимного кружка Екатерины ему не было равных. Он увлекался музыкой и литературой, любил театральные постановки. Спектакли придворного театра сменялись маленькими сценками, которые игрались то в покоях Екатерины, то в комнатах графа. При дворе наступила эпоха безудержного сочинительства. Екатерина сама писала пьесы для своего театра и, веря в литературный талант Александра, поручала ему их править. Тот тоже взялся за сочинение маленьких пьесок, но работа, требующая вдумчивости и усидчивости, скоро ему надоела. Храповицкий в дневнике однажды записал, что, приступив к работе над очередной пьесой, Александр «заленился и не докончил, начав хорошо». И тогда, умиленная его талантом, Екатерина села сама дописывать его «пиесу».
   К чести Мамонова, следует сказать о его уважительном отношении к великому князю Павлу Петровичу, служившему мишенью для глумлений и дерзостей других фаворитов. Несмотря на некоторое пренебрежение своей повелительницы к сыну, Александр всегда выказывал величайшее почтение и внимание к наследнику и его супруге и старался делать им одно приятное. Гарновский доносил Потемкину, что обе половины двора живут теперь в наилучшем согласии.
   Однако при всем внешнем блеске положение Александра при дворе было нелегким. По словам все того же Гарновского, Мамонов жаловался, что ему «при дворе жить очень скучно» и что «между придворными людьми почитал он себя так, как между волками в лесу». Храповицкий записывал со слов камердинера императрицы: «Сказывал Захар Константинович Зотов, что паренек считает житье свое тюрьмою, очень скучает, и будто после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют».
   Понятно, о ком шла речь, кто привязывался и ревновал. Да Екатерина, конечно! А сам виноват, не шныряй глазами по сторонам, тем паче когда кругом молоденькие красотки!
   Ну и дошнырялся он таки…
   Вот выдержка из дневника Храповицкого от 20 июня 1789 года. Во время работы с секретарем Екатерина прервала его чтение доклада вопросом:
   «– Слышал здешнюю историю?
   – Слышал, ваше величество.
   – Уже месяцев восемь, как я подозревала. От всех отдалился, избегал даже меня. Его вечно удерживало в его покоях стеснение в груди. А на днях вздумал жаловаться, будто совесть мучает его; но не мог себя преодолеть. Изменник! Лукавство – вот что душило его! Ну, не мог он переломить себя, так чего бы не признаться откровенно! Уже год, как влюблен. Буде бы сказал зимой, полгода бы прежде сделалось то, что произошло третьего дня. Нельзя вообразить, сколько я терпела!
   – Всем на диво, ваше величество, изволили сие кончить».
   Каков же смысл этой интригующей беседы?
   Оказывается, Александру приглянулась пятнадцатилетняя фрейлина Дарья Щербатова, внучка знаменитого князя Александра Бековича-Черкасского. Она была моложе Екатерины на тридцать три года.
   Многие при дворе считали, что именно девушка усиленно старалась заинтересовать его собой, так как ей, сироте, из милости взятой на казенное содержание, вряд ли приходилось рассчитывать на серьезное внимание со стороны расчетливых и искушенных в карьерных интригах екатерининских придворных. Кроме того, ее семья в прошлом была скомпрометирована крупным скандалом: за какую-то вину ее отец бесповоротно выгнал из дому свою супругу вместе с дочерью. А сама Дашенька за год до истории с Мамоновым была уже замечена в амурных заигрываниях с одним из иностранных посланников. Простодушие же Мамонова, плохо приживавшегося при дворе, делало молодого человека легкой добычей, а его богатство было слишком соблазнительным призом, чтобы заботиться о приличиях. В 1788 году Гарновский встревоженно сообщал Потемкину: «Стали примечать, что у Александра Матвеевича происходит небольшое с княжною Щербатовой махание». А тарелки с фруктами, которые Екатерина посылала в комнаты фаворита, стали находить – уже пустыми! – в покоях той же фрейлины Щербатовой.
   Сам Мамонов возмущенно клялся, что считает «таковые слухи за пустые и негодные выдумки». Боязнь потерять милость Екатерины, ревность к возможным соперникам и одновременно раздражение из-за своей несвободы так расстроили нервы фаворита, что он, не сдерживаясь, начал резко огрызаться в ответ на упреки своей высокой покровительницы. Кончалось это обычно слезами с обеих сторон и тягостными объяснениями.
   Чем больше императрица сомневалась в искренности своего любимца, тем чаще вспоминала о «друге сердечном» Потемкине. В начале 1789 года Гарновский настойчиво пишет своему патрону, что Екатерина с нетерпением ждет его приезда: «Государыня в ожидании сильно скучает: «Боже мой, как мне князь теперь нужен!» И светлейший явился. Вовремя. Храповицкий записывал: «После обеда ссора с графом Александром Матвеевичем. Слезы. Вечер проводили в постеле…» На другой день: «Весь день то же. По причине слез меня не спрашивали, вице-канцлера не приняли. После обеда князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический миротворствовал». Секретарь не знал, что происходило за закрытыми дверями кабинета императрицы. А Потемкин, давно поставленный своими агентами в известность относительно «амуришки» Мамонова, со всей солдатской прямотой объявил: «Матушка, плюнь на него…» И предлагал подыскать кого-нибудь получше. Екатерина же, всем сердцем привязавшаяся к «пареньку», плакала, не желая его терять. Потемкину ничего не оставалось, как только отправиться на половину Мамонова и по-родственному задать своему воспитаннику такую основательную головомойку, что к тому сразу вернулась вся его прежняя благопристойность. Екатерина на радостях купила ненаглядному Сашеньке великолепный цуг лошадей. Кроме того, он был назначен шефом Казанского кирасирского полка, поручиком Кавалергардского корпуса с производством в генерал-поручики и с пожалованием в генерал-адъютанты, возведен в графы Римской империи…
   Потемкин, тоже осыпанный милостями и подарками, торжественно отбыл в Крым. Прошло несколько месяцев, и при новой ссоре с фаворитом Екатерина бросила наживку, которую тот простодушно заглотил…
   Храповицкий дословно записал в дневнике беседу императрицы с Сашенькой: «Он пришел в понедельник, 18 июня, стал жаловаться на холодность мою и начал браниться. Я ответила, что сам он знает, каково мне было с сентября месяца. И сколько я терпела. Просил совета. Что делать? «Советов моих не слушаешь, а как отойти, подумаю». Потом послала ему записку, предлагая блестящий выход из положения: мне пришло на ум женить его на дочери графа Брюса; ей всего тринадцать лет, но она уже сформировалась – я это знаю. Вдруг отвечает дрожащей рукой, что он с год как влюблен в Щербатову и полгода, как дал слово жениться. Посуди сам, каково мне было!»
   Ей было невыносимо… Она, императрица, Фелица, как называл ее Державин, властительница самодержавная, брошена каким-то мальчишкой ради какой-то девчонки! При том что мальчишка осыпан ею милостями! А девчонка – нищая!
   Ревность доводила ее до рвоты. И при этом истинное величие, которое всегда было присуще Екатерине, не позволяло ей опуститься до такой пошлости, как репрессии. Она смутно чувствовала, что унижение княжны Щербатовой будет на руку той. Девчонку станут жалеть, а императрицу… о, над императрицей станут смеяться! Выставить себя на посмеяние Екатерина, естественно, не желала.
   Ужасно ранило ее то, что пособницей «изменников», как она называла их про себя, была фрейлина Мария Шкурина, дочь человека, которому Екатерина в годы своих молодых проказ была не единожды обязана. Василий Шкурин был вернейшим из людей, а его дочь предала свою госпожу…
   Она не знала, что делать. Отомстить, как подобает? Простить? Позволить делать все, что они хотят, лишить их взаимную склонность вкуса запретного яблока? Постепенно мысль о запретном яблоке стала неотвязной. Оно сладко, пока запретно, а будучи откушено, быстро набивает оскомину. Ну так пусть они наедятся этими яблоками вдосталь!
   В тот же вечер Екатерина в своих покоях собственноручно обручила Мамонова с Дашенькой и подарила им на свадьбу 2250 крепостных.
   «Бог с ними! Пусть будут счастливы… Я простила их и дозволила жениться! Они должны бы быть в восторге, и что же? Оба плачут!» – записал Храповицкий с ее слов.
   Но его слезы уже не трогали государыню, она была слишком занята выбором перстней в подарок новому флигель-адъютанту Платону Зубову, который очень вовремя попал во дворец благодаря протекции своей приятельницы Анны Нарышкиной. И когда Мамонов мечтал о счастье с Дашенькой Щербатовой, Екатерина имела возможность убедиться, что «платоническая любовь», которой ее будут вскоре весело поддразнивать, имея в виду имя Зубова, тоже весьма хороша.
   Свадьба состоялась неделю спустя. По обычаю, одевание выходящей замуж фрейлины заканчивалось в покоях императрицы, под ее присмотром и при ее личном участии. Состязание соперниц проходило при взаимных фальшивых улыбках, однако Екатерине все же удалось дать понять Дашеньке свое истинное к ней отношение. Голова от той шпильки болела у невесты еще несколько дней… Но что значила эта боль по сравнению с тем, что еще предстояло!
   Кстати, с обоими молодыми на свадьбе приключился обморок. А императрица отписала Потемкину: «Теперь я снова весела, как зяблик!»
   Точно так же веселился и Безбородко. Мамонов, отбывая из столицы, хорохорясь, заявлял, что через год он вернется ко двору. Более опытный в интригах Александр Андреевич полагал, что отныне путь Мамонову ко двору заказан, и писал Семену Воронцову: «Всем он твердил, что еще служить и делами править возвратится, но не так, кажется, расстались. Здесь умел он уверить публику, что он все сам распоряжает: а я божусь, что он, кроме пакости, ничего не делал, и я тот же труд с той только разницей, что без всякой благодарности и уважения, исправлял, перенося то для блага отечества в дурном его положении».
   Гарновский же после падения Мамонова отметил: «Граф Александр Андреевич опять немножко поправился для того, что дел исправлять некому; а Храповицкий хотя и моден, но с Бахусом не перестает своего знакомства, да и способностей к делам таким, какие граф имеет, не имеет».
Чтение онлайн



1 [2] 3 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация