А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опыт нелюбви" (страница 28)

   Глава 17

   «Калифорнийская сцена в чистом виде, – подумал он. – Хоть сейчас в учебник».
   Когда Варя еще думала, что пробьется в Голливуд, учебниками по актерскому мастерству и просто книжками о жизни звезд была завалена вся их нью-йоркская квартира. Когда переезжали в дом в Нью-Джерси, голливудские иллюзии уже развеялись, Варя закончила курсы ландшафтного дизайна, книжки про кино из квартиры унесла и оставила на лавочке в Центральном парке для свободного прочтения всеми желающими. Но за то время, когда она еще зачитывала Федору целые страницы из этих книг, кое-что он запомнил.
   Калифорнийские сцены – это когда люди сидят за чашкой кофе и непринужденно болтают о том, что является главным в их жизни. На самом-то деле люди способны говорить об этом только в очень тяжелых ситуациях – когда жизнь заставляет их это делать. Такой разговор о главном может произойти даже со случайным собеседником, но он не может происходить непринужденно.
   – А в Калифорнии, то есть в Голливуде, – зачитывала Варя, – люди специально готовят такие разговоры к светской вечеринке, чтобы показать, какие они сложные. А что в этом плохого? – с недоумением сказала она, закрывая книжку. – Раз люди собрались, они должны развлекать друг друга. А не сидеть как сычи, каждый сам по себе.
   В общем, она была права. Человек, не умеющий общаться, производил на Федора угнетающее впечатление, и сам он общаться умел вполне.
   Но вот сейчас, сидя в зимнем саду дома, который стоял не в Беверли-Хиллз, а в поселке Николина Гора, он чувствовал себя участником самой что ни на есть калифорнийской сцены. Это его совсем не радовало. И мало сказать, не радовало – никогда еще общение с нужными людьми, то есть самая обыкновенная и необходимая условность, не казалась ему такой тягостной.
   – Старые деньги Европы – ведь это не только деньги.
   На лице у Инны появилось то самое выражение, которое вот именно должно было свидетельствовать о сложности ее внутреннего мира.
   «Умные люди учебники пишут, – подумал Федор. – Просто пошаговая точность!»
   – Конечно. Те деньги не вчера заработаны, – заметил Георгий Николаевич. – Это известно.
   От него зависит Федорова работа. И Инна – его жена. Значит, можно дать себе труд ее послушать. Вернее, нужно дать себе такой труд.
   – Нет, Гоша, я не о том. – Она покачала головой. Волосы при этом растрепались и легли по-новому, но все равно непринужденно. Так они были подстрижены. – Прелесть старых денег состоит в том, что это не просто деньги, а традиция. Это образ жизни, это старые вещи… Ты заметил, что у русских практически нет старых вещей? Всех этих прабабушкиных швейных машинок, столовых приборов, шкатулок, роялей… Да, традиции, именно традиции. А у наших все выбрасывалось, потому что ни в чем они не видели ценности.
   Рояль, на котором играла прабабушка Федора, реквизировали для нужд революции в восемнадцатом году. Какая нужда обнаружилась у революции в рояле, неизвестно, но спорить было себе дороже. Фамильное серебро и драгоценности, которых, как прабабушка говорила, для человека прадедова ранга в семье было очень немного, реквизировали в девятнадцатом году, когда прадеда арестовали. Переживать об их потере никому в голову не пришло. Прадеда расстреляли, а его жена с новорожденным сыном пешком ушла из Москвы в деревню к няньке и тем спаслась. Уцелевшие мелочи – шкатулочки, рюмочки и какие-то тряпки с красивыми названиями «мантилья» и «горжетка» – женщины обменяли на продукты во время двух войн, потому что единственный в семье мужчина, дед, в Отечественную войну был на фронте, и хоть был он немаленьким опять же человеком, начальником медицинской службы армии, но занимался именно медицинской службой, а не обеспечением комфорта оставленной в Москве семьи.
   «Дура!» – зло подумал Федор, глядя на Иннино лицо, которому она старательно придавала глубокомысленное выражение.
   Он еле удержался, чтобы не произнести это вслух.
   Георгий Николаевич, напротив, смотрел на свою молодую жену отнюдь не со злостью. Проще всего было думать, что он купил себе эту красивую женщину за свои нефтегазовые деньги. Но, может, и не купил. Может, это обоюдная страсть. С его стороны, судя по плотоядному взгляду, точно.
   Он был в светлой рубашке с расстегнутым воротом и в ярко-голубых джинсах с дизайнерскими дырками над коленями. В его возрасте и при его комплекции это выглядело глупо.
   «А костюм и галстук на нем будут как на корове седло», – вдруг подумал Федор.
   Была в этом грузном человеке какая-то изначальная примитивность, и потому все на нем и все вокруг него выглядело неуместно, от дизайнерских джинсов до молодой жены.
   – И что хорошего может получиться, если позволить такой стране свободу? – сказала Инна. – Начнут резать всех подряд. Десять лет назад уже попробовали – хватит. Ничего приличного здесь быть не может. Причины для этого метафизические, их не исправишь. Ценностей безусловных нет, вот в чем дело.
   – Инусь, может, пойдем уже из этой парилки? – сказал Георгий Николаевич. – У меня по всем местам пот течет.
   Сидеть в зимнем саду действительно было невыносимо. Конечно, растения, все эти цветы, лианы и причудливые деревья, выглядели замечательно, но они не только выглядели, а еще и благоухали, и источали влагу, и, казалось, полыхали жаром. Усадить здесь гостей могла только последняя показушница, каковой эта Инна и являлась. Федор думал о ней со все возрастающей злостью.
   Гости потянулись к выходу из оранжереи вслед за поспешающим впереди хозяином.
   – А вам, Федор, мое мнение неприятно.
   Инна догнала его и тронула за плечо в дверях зимнего сада. Прикосновение было легким и многозначительным.
   – Вам показалось. – Он повел плечом, избавляясь от ее прикосновения. – Мне ваше мнение безразлично.
   – Что угодно, только не безразлично! – Ее глаза сверкнули. – Я видела, как вы на меня смотрели. А почему?
   Он не ответил. Они вышли из сада в стеклянную галерею.
   – Ин, виски где? – донесся из гостиной голос ее мужа.
   – Сейчас скажу, чтобы принесли! – крикнула она и пошла на его голос.
   Разговор с ней задержал Федора, и он оказался позади других.
   За прозрачными стенами вихрился снег – начиналась метель.
   – И все же, Федор?
   Оказывается, Инна все-таки ожидала его в конце галереи. В гостиной уже звенели бокалы и жужжали разговоры. Инна стояла у самой двери, обойти ее было невозможно.
   – Какого ответа вы от меня ожидаете? – с досадой проговорил Федор.
   Досада его объяснялась в равной мере тем, что Инна его раздражала, и тем, что из-за ее идиотской настойчивости придется все-таки ей ответить. Этого ему не хотелось. Это было неуместно, так точнее.
   – Что вы хотите от меня услышать? – повторил он. – Что у меня нет традиций и вещей? Это глупость.
   – Почему же?
   Она смотрела не отрываясь. Глаза влажно, как орхидеи, блестели в просветах непринужденной длинной челки.
   – Потому что вещи и традиции – не одно и то же. У меня есть все, что за моей семьей стоит. – Это было сказано грамматически неясно. Как-то не по-русски. От языка отвык, что ли? – Это только вещи, только деньги, по-вашему? – Он заводился все больше и все больше ненавидел себя за это. – Кое-что и нам осталось, хоть рукой и не потрогать!
   Все-таки хваленое самообладание ему изменило. И так некстати! Стало противно, как будто наелся тухлятины. Сам наелся, никто не заставлял.
   – Извините, Инна, – сказал Федор. – У меня через час важная встреча. Я о ней чуть не забыл.
   – Очень-очень важная? – усмехнулась она.
   «Такая важная, что ты пренебрегаешь моим вниманием? – говорили ее откровенные глаза. – И решением моего мужа, брать или не брать тебя на работу?»
   «Да пошла ты вместе со своим мужем! – подумал он. – Обойдусь без вашей работы».
   Героем или хотя бы образчиком принципиальности он себя, разумеется, не чувствовал. Не эта работа, так другая найдется. Его поведение определяется сейчас квалификацией, а не принципиальностью и тем более не героизмом.
   – До свидания, – сказал Федор. – Приятно было познакомиться.
   Инна сделала шаг в сторону, давая ему пройти в гостиную. Но он повернул направо, в коридор, ведущий к выходу из дома. Он хорошо ориентировался даже в горах, не говоря об этом доме, пусть и очень замысловато выстроенном.
   Пока длилась его приятная беседа с Инной, метель разгулялась в полную волю. Когда Федор вышел на крыльцо, ему показалось, что он хлебнул снега с первым же вздохом.
   На Николину Гору он приехал на такси. Надо было вызвать его и на обратный путь, и заранее, но он этого не сделал – спешил поскорее избавиться от Инниного общества. А сейчас, если и вызвать, то когда оно приедет? Вот и бреди теперь сквозь метель, как малютка, который посинел и весь дрожал.
   Заборы высились по краям дороги сплошной длинной стеной. Не улица дачная, а каньон реки Колорадо. Все-таки хорошо, что Кофельцы от всего этого как-то убереглись. Надолго ли только? Слишком много у всего этого наглой энергии, победительной уверенности в своем праве властвовать над чужими жизнями.
   От всего этого он и уехал семь лет назад в Америку. В том числе и от этих жалких потуг на калифорнийские сцены. Правда, не только от чего-то, но и за чем-то он тогда уехал.
   Теперь вернулся. А зачем?

   Глава 18

   Федором Ильичом его назвала Кирина бабушка. Она тогда не была еще бабушкой, потому что самой Киры на свете не было, она только сидела еще в животе у своей мамы Лены, очень молодой женщины, которая смотрела на своего мужа Леню наивным и нежным взглядом.
   То есть, конечно, Федор всего этого не понимал. И тетя Лена для него была не молодая, а просто взрослая, и ее большого живота он не замечал.
   Он и во взрослом возрасте мало замечал, как выглядят женщины – какие на них платья, похудели они или поправились, накрашены ли у них глаза и губы. Особенно трудно было замечать, что у какой-нибудь девушки новая прическа. Как только она, новая, появлялась у нее на голове, Федор сразу же забывал, какая была старая; ему казалось, что вот эта, которая сейчас, была и всегда. В семье любили рассказывать, как в десятом классе Федя заметил, что двоюродная сестра Наташа сделала новую прическу, только когда она подстриглась под ноль.
   И вот, трехлетний, он сидел на лавочке возле дачного дома, а на дощатом столе перед лавочкой стояла корзина с крыжовником. Федина мама и Ангелина Константиновна Тенета брали из нее крыжовины, ножницами отрезали у них хвостики и бросали ягоды в большую эмалированную миску. Федя внимательно следил за этим странным занятием.
   – Надо было сразу без хвостиков крыжовины срывать, – сказал он наконец.
   Это было для него очевидно. И говорил он в три года уже хорошо, разборчиво, потому и сообщил свои соображения взрослым.
   – Логично, – усмехнулась Ангелина Константиновна. И добавила, обращаясь к маме: – Серьезный юноша твой Федор Ильич. Нелегко ему в жизни придется.
   – Почему нелегко? – удивилась мама.
   – Моей невестке простительно такого не понимать, Маша, но не тебе. – Ангелина Константиновна пожала плечами. – По-твоему, в нашей жизни преобладает логика?
   – По-моему, нет, – ответила мама, отрезая очередной крыжовниковый хвостик.
   – Вот именно. В человеческом общежитье преобладает глупость, в лучшем случае бессмысленная импульсивность. Так что Федору Ильичу еще предстоит познать тщету своих логических усилий и горечь отторжения.
   Такую мудреную фразу трехлетний Федор, разумеется, не запомнил, несмотря на все свои выдающиеся способности. И когда мама ему пересказала ее лет через десять, он только плечами пожал: в те годы у него еще не появились житейские наблюдения, которые сделали бы эту мысль понятной.
   Собственно, они не появились и позже – в восемнадцать лет, в двадцать пять. Он жил так, как казалось ему правильным, и логику его поведения никто не оспаривал.
   – Это из-за твоей внешности, Царь! – смеялась Саша Иваровская. – Только из-за нее, поверь. Когда люди видят перед собой такого вот сказочного персонажа, Финиста Ясна Сокола и князя Гвидона, им так и хочется во всем с ним соглашаться. А мне не хочется! – добавляла она.
   Она придумала называть его Царем – вероятно, по сказочной ассоциации, – и все стали так его называть. Все почему-то были уверены, что Саша ему нравится. На самом же деле она просто приковывала к себе его внимание. У Федора не было других знакомых, тем более близких, как Саша, людей, которые были бы так очевидно, так ярко талантливы.
   Существование таланта казалось ему самым большим чудом, которое вообще может существовать на свете. Талант был необъясним и неразложим на составляющие, хотя при этом состоял из неисчислимого множества каких-то прекрасных деталей.
   У Врубеля была картина, на которой изображен был распятый Христос; Федор видел ее в одном из маминых альбомов. Все тело Христа состояло из множества филигранных бриллиантов. Каждая грань каждого из них была прописана, ее можно было рассмотреть, но чудо было не в каждой грани, а в их соединении – в радужном сиянии, которым благодаря им светилось тело Христа.
   Как за единым сияющим чудом Федор и наблюдал за Сашей Иваровской, и слушал, как она поет. Ее голос переворачивал сердце.
   Но чудо ведь не обязательно хочется потрогать руками или тем более присвоить лично себе. Саша существовала в кругу его внимания как некий сияющий объект. Ну и как родной человек, конечно. В этом смысле она мало отличалась от Киры или Любы, хотя те были просто девчонки, никакие не талантливые и не красавицы. Но это не имело значения – они были частью его самого, как родители, как дом и Кофельцы.
   В детстве Федор жил в сознании того, что мир гармоничен так же, как его семья. А когда понял, что гармонии в мире маловато, это не стало для него ударом. В семье-то она оставалась, гармония, а значит, можно было не страдать из-за ее неполного присутствия в мире.
   В родителях не было ни пошлости, ни житейской придавленности, ни карьеризма. Чтобы добиться существенного положения, отец не рвал на ходу подметки – работал по своим способностям и не терял лица, то есть делал то же, что делали все его предки, которых естественный для них образ жизни и работы рано или поздно приводил к руководящим должностям. Это не были какие-то очень высокие должности – для того чтобы их занять в советское время, надо было вступать в партию, а отец, опять-таки как и все его предки, делать этого не хотел. Но кому-то ведь надо было не просто числиться начальником, а руководить тем, что не может существовать без грамотного руководства, например, Боткинской больницей, и Илья Кириллович Кузнецов был именно таким человеком, который обеспечивал это грамотное руководство.
   Папа познакомился с мамой в мединституте, они поженились на третьем курсе. У Кузнецовых принято было жениться рано и навсегда – папа всегда ссылался в этом смысле на чеховскую повесть, в которой старый профессор медицины говорил, ему не нравится в студентах, что они курят табак, употребляют спиртные напитки и поздно женятся.
   Мама была педиатром и всегда работала, но при этом у Федора всегда же было ощущение, что она существует не в социуме, а в каком-то надмирном пространстве, в котором не имеют значения мелкие житейские дрязги, к каковым относятся в том числе и большие социальные потрясения. Мария Игнатьевна Кузнецова была вневременна, как героиня какого-нибудь английского романа, но при этом она была очень русская. Впоследствии Федор повидал разных женщин в разных странах, и многие из этих женщин были очень человечески хороши, но ни одна из них не была похожа на маму именно в смысле ее русской духовной основы, глубокой и такой же предельно естественной, какой была папина естественность в труде.
   Его жизнь строилась по родительским лекалам, хотя он не стал врачом, как предполагалось, а поступил на математический факультет МГУ, потому что ему нравилась не медицина, а сложный мир формул и уравнений. Но общий тон его жизни, стиль, и даже не стиль, а строй был точно такой, как у всех Кузнецовых – ровный, размеренный, логичный. Естественный, а значит, единственно правильный; в этом Федор был уверен.
   Перестройка и последовавший за ней слом привычной жизни не вызвал у него ни ужаса, ни даже неудовольствия, хотя уменьшение семейного благосостояния было очень заметным, потому что Илья Кириллович не считал возможным брать взятки у больных и дополнительные доходы были для него таким образом исключены.
   – Он еще руку не набил, а уже цену себе набивает, – брезгливо говорил он о каком-то молодом хирурге.
   А доходы основные сделались у него, хирурга более чем опытного, такими, что их и доходами было неприлично называть.
   Тем не менее Федор не проклинал происходящее, потому что видел не только сами по себе перемены во всей их непоследовательности и хаотичности, но и картину в целом. В отличие от мамы, он разбирался в особенностях социума очень хорошо. И вот это его точное и цельное виденье картины позволяло ему понимать, что происходит смена общественного строя, что это не может произойти легко, потому что прежний строй был выморочным и держался на насилии, обмане и самообмане огромного количества людей, что сделало этих людей генетически инфантильными, а значит, взросление дастся им крайне тяжело.
   Ему же происходящие перемены казались не столько тяжелыми, сколько чрезвычайно интересными. Хотя немалая часть людей, которых эти перемены вызвали к жизни и сделали ее хозяевами, не вызывали у Федора ничего, кроме брезгливости. Он этих скороспелых людей своими хозяевами отнюдь не считал, богатство их не вызывало у него уважения, и он предпочитал обходить таких людей – наглых, самоуверенных, беспринципных – стороной.
   Но избегать их можно было только до тех пор, пока он оставался в границах деятельности, которую выбрал для себя по окончании школы, то есть в прежних временах. А во временах нынешних его обособленное существование не могло продлиться долго по простой причине: тесен стал для него абстрактный математический мир, тесен и неинтересен!
   Федор видел, что современный мир преображают не математики, а экономисты, и его желание заняться экономикой было сродни желанию какого-нибудь молодого человека тридцатых годов поехать на большую стройку, чтобы жить большую жизнь. Впрочем, нет – в намерениях Федора не было недомыслия, которое являлось важнейшей составляющей энтузиазма молодых людей в советские годы. Он понимал, чего хочет и как этого достичь.
   Когда он сказал родителям, что собирается учиться экономике в Гарварде или в Колумбийском университете, они несколько опешили. Это показалось им таким же малоосуществимым, как если бы сын заявил, что после аспирантуры матфака намерен стать космонавтом. Они не видели связи между математикой в МГУ и экономикой в Гарварде. А Федор видел.
   – Но ведь в Гарварде, насколько я знаю, бесплатно не учат, – заметил отец.
   – Сначала поеду в Прагу, – объяснил Федор. – Там международная школа, что-то вроде подготовительных курсов. Постараюсь поступить. Если через два года прилично закончу, могу выбрать любой американский университет и учиться бесплатно.
   Что ж, родители привыкли, что его желания носят осознанный характер. Вряд ли они обрадовались предстоящему отъезду единственного сына даже в сравнительно близкую Прагу и уж тем более за океан, но, поразмыслив, вспомнили, что в семье Кузнецовых когда-то было принято учиться за границей. Это являлось такой же традицией, как ранняя и основательная женитьба, только традиция ранней женитьбы существовала всегда, а традиция заграничной учебы после революции прервалась. Но ведь это произошло не по их семейной вине. И вот теперь, выходит, еще одна традиция восстанавливается.
   Илье Кирилловичу решение сына показалось тем более обоснованным, что и сам он к этому времени стал бывать в Европе – участвовать в медицинских конференциях, обмениваться опытом с коллегами, – и почувствовал все преимущества открытого мирового пространства.
   Одним словом, план Федора получил полное семейное одобрение, и он стал готовиться к экзаменам в Пражскую международную экономическую школу. Это заняло все его внимание, на этом сосредоточились все его силы, и он предположить не мог, чтобы что-нибудь могло его от этого отвлечь.
   Однако отвлекло. В его жизни появилась Варя.
   Познакомились они просто: Федор шел с Малой Бронной в Ленинку, где ежедневно занимался, а Варя сидела в сквере в Малом Кисловском переулке и плакала.
   Удивляться тому, что девушка сидит здесь в слезах, Федор не стал бы, потому что сквер этот был не просто сквер, а дворик театрального института, и он с детства наблюдал, как девушки, да, бывало, и парни, не прошедшие конкурс, рыдают на этих лавочках. Так что сам этот процесс не мог бы привлечь его внимание.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация