А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опыт нелюбви" (страница 25)

   Глава 13

   Кира не помнила, как дошла до своего дома. Всю дорогу она в голос ревела. В другой раз ей стыдно бы стало: ну что это такое, в самом деле, идет по городу взрослая женщина и на глазах у прохожих рыдает. Но сейчас был не другой раз, а вот этот, невыносимый.
   – Что мне делать, ну что, что?.. – повторяла и повторяла она.
   Только когда впереди показался дом на углу Спиридоньевского и Малой Бронной, она немного успокоилась. То есть не успокоилась, конечно, но хоть причитать перестала. Даже вытащила из сумки носовой платок и, войдя в арку, высморкалась.
   Если бы еще слезы из себя выдохнуть, но нет, не получается. Вроде плакала-плакала, а эти, особенные какие-то слезы застыли в груди, будто смерзлись ледяным куском, и ни слова выговорить не дают, ни даже просто подумать.
   Подумать, подумать… То, что ей надо понять, привычным способом, размышлением, все равно не поймешь. А другого способа она не знает.
   «Что это у меня в голове вертится? – попыталась одернуть себя Кира. – Бред какой-то, просто бессмысленный бред!»
   Щеки горели. Она подошла к своему подъезду, встала вплотную к стене дома, прислонилась к ней щекой.
   Дом гудел у самого ее виска. Или шептал ей что-то?
   «Что ты значишь, смутный шепот? Укоризна или ропот мной утраченного дня? От меня чего ты хочешь, ты зовешь или пророчишь?»
   Пушкинские слова сами собою всплыли в ее сознании. Но не успокоили даже они.
   Дверь подъезда открылась. Кира вскрикнула, потому что дверь хоть и не сильно, но все же стукнула ее по голове.
   – Кто здесь? – услышала она. – Извините.
   Из подъезда вышел мужчина. Он смотрел на Киру с высоты немаленького роста, и в голосе его слышалось недоумение. Что ж, всякий бы удивился, обнаружив у своего подъезда приличную с виду женщину, которая зачем-то прижалась головой к стене дома.
   Из-за своего бредового состояния Кира видела его нечетко, как смутный силуэт.
   Она хотела что-то ответить, но прежде чем какие-либо внятные слова пришли ей на ум, мужчина сказал:
   – Кира! Ты что?
   Только из-за смятения своего, из-за слез и гула в голове могла она его не узнать!
   – Царь… – пробормотала Кира. – Ты откуда… Откуда ты?
   – Из Америки.
   Он недоуменно пожал плечами: что за глупые вопросы она задает? И тут же лицо его переменилось. То есть сначала, наверное, переменилось Кирино лицо, а уж его – после.
   – Кира, что случилось? – спросил он с тревогой.
   Она хотела ответить, объяснить. Федору Ильичу, как и Сашке, и Любе, легко было объяснить что угодно. Любой их разговор не начинался заново, а продолжался с того самого места, на котором они расстались в прошлый раз. Он как начался в детстве, этот их разговор, в смутной еще, сумрачной и ранней части их детства, так и не прерывался никогда. Поэтому Кире нетрудно было теперь ответить Федьке…
   Но ничего она ответить не смогла.
   – Ца-арь… – пробормотала Кира. – Я только…
   И тут же почувствовала, как те самые мучительные слезы, которые оледенели у нее внутри и не могли поэтому пролиться, начинают таять, стремительно тают, переполняют ее, подступают к горлу, поднимаются еще выше – и потоком выплескиваются из глаз.
   Она вскрикнула от неожиданности таких бурных слез, даже руки к глазам прижала, словно хотела их остановить. Но это не получилось, конечно.
   – Кира, Кира!.. – Его голос она слышала теперь макушкой. – Вот я дурак! Понятно же… Ну все, Кира, не плачь. Пойдем.
   Она хотела спросить: «Куда пойдем?» – но какое! Кажется, все слова, которые она знала, утонули в слезах.
   Федор снова открыл дверь подъезда и, взяв Киру за руку, повел ее наверх. Она жила на третьем этаже, лифта ждать было не обязательно.
   Пока поднимались по лестнице, Кира немного успокоилась. По крайней мере, в глазах прояснилось – теперь она видела Федора не как смутный силуэт, а обычными своими глазами.
   Да нет, все же не обычными. Что-то произошло с ее глазами после того, как за одну минуту пролилось сквозь них столько слез, сколько она за всю свою жизнь не выплакала. Все вокруг она видела теперь остро, пронзительно и болезненно. Даже обыкновенные лестничные ступеньки представали в этом ее новом взгляде такими, будто не к двери квартиры они вели, а на Голгофу, что ли.
   И этим странным новым взглядом она смотрела на Федора Ильича. Что-то в нем было непривычное, совсем ему не свойственное. Горькое, что ли?
   «Это у меня сознание искажено, – подумала Кира. – Обычные ступеньки и то Голгофой кажутся».
   – Где твои ключи? – спросил Федор.
   Кира опустила руку в карман куртки. Там лежали другие ключи, от квартиры на Трехпрудном. Она отдернула от них руку, словно они были раскалены.
   Ключи от собственной квартиры были в сумке. Кира достала их и хотела открыть дверь, но тут руки у нее так ослабели, что она, пожалуй, и в замочную скважину не попала бы. Она протянула ключи Федору. Он открыл дверь, и они вошли в квартиру.
   Мама была еще на работе. Она теперь засиживалась у себя в бухгалтерии допоздна. А раньше вечно старалась уйти пораньше. Меняется образ жизни во второй ее половине, и как же унылы, как безрадостны эти перемены!
   Кира расстегнула куртку. Федор снял ее с Кириных плеч и повесил в одежный шкаф. И свою куртку повесил тоже. Дверца шкафа сломалась лет двадцать назад, папа был не из тех, кто чинит домашнюю утварь, и с тех пор, чтобы открыть шкаф, надо было сначала плотно прижать его дверцы друг к другу. Когда приходили гости, то этот шкаф в прихожей открывали для них заранее, иначе они безуспешо ломились бы в него и думали бы, что он заперт.
   Но Царь-то не гости – он прижал дверные створки друг к другу машинально, не глядя. Смотрел он при этом на Киру.
   – Я сейчас, Федь, – виновато сказала она. – Иди в комнату, я сейчас тоже.
   Она поскорее пошла в ванную, умылась. Долго глаза промывала: ощущение, что ты видишь все, даже Царя в каком-то странном горестном свете, не очень-то приятно.
   Федор сидел на диване в комнате и думал. Странно было это видеть. Не то, конечно, странно, что он думает, а то, что размышления эти для него нехороши; именно так Кире показалось.
   – Извини, Федор Ильич, – сказала она еще в дверях. – Ты, наверное, подумал, что я свихнулась.
   – Да нет. Подумал, что я свинья большая.
   – Почему? – удивилась Кира.
   – Да ведь вчера еще прилетел. А к тебе не зашел.
   – Ну и что?
   Она удивилась было, но тут же поняла, за что он себя укоряет. Письмо свое вспомнила – то, в котором так сумбурно сообщила Царю о гибели Вити. Он ответил сразу, очень кратко, но она была тогда в таком состоянии, что и этих кратких слов не запомнила. А он теперь, наверное, думает, что слишком сухим получился ответ и что он должен был прямо из аэропорта броситься ее утешать.
   Он всегда такой был. Ответственный. По отношению ко всем старший. Да он же и правда старше их всех. На целых три года. В детстве это было важно. Кире, Любе и Сашке он казался очень взрослым.
   – Я ничего, Царь, – сказала Кира. – Уже прибрала себя к рукам, – добавила она с невеселой усмешкой.
   – А что тогда плачешь?
   – Так. У него сын остался. У Вити. И этот сын меня возненавидел.
   – За что?
   – Если бы я знала! Ну, если спокойно подумать, то он, может, и не именно меня ненавидит, а вообще всех.
   – Он подросток, что ли?
   – Как ты узнал? – удивилась Кира.
   Федор улыбнулся.
   – Кирка, пора бы и тебе знать, что вообще всех могут ненавидеть только подростки.
   – Откуда мне это знать? – вздохнула Кира. – Я-то подростком никого не ненавидела. Да и ты тоже.
   – Мы с тобой не самый показательный образчик человечества.
   – А жаль, – снова вздохнула она. – Я, Федь, последнее время такие образчики вижу, что выть охота. И, знаешь, самое ужасное, что они-то, образчики эти, ничего странного в себе не замечают. Органичны как кошки.
   – Почему как кошки?
   – Ты не видел, что ли, как кошка живет? Я, помню, когда маленькая была и к маминой одной подруге приходила – у нее кошка была, – то всегда удивлялась: зачем кошка из комнаты в комнату ходит? – Кира оживилась от того, что нашла точный пример. В детстве ей действительно было интересно разгадать эту загадку. – По спальне походила – в коридор вышла. В столовую зашла – обратно в спальню вернулась. Ничего ведь она в столовой не искала, не осматривала, не обнюхивала даже. Побыла, опять пошла… И так целый день. Ну и они так же, люди эти. Самое осмысленное, что они делают, это еда, сон и испражнение. На это хоть физиологические причины есть. А остальное ведь вообще без всякой причины. И ничего человеческого, Федь! – Кира снова взволновалась, стала ходить по комнате. Федор встал и, потянув за руку, усадил ее на диван. – Никаких у них человеческих мотивов нет, – повторила она. – А они, наверное, считают, что это как раз и есть человеческие мотивы.
   – Что – это? – спросил Федор.
   – Ни-че-го! – воскликнула Кира. – Ничего им не надо, понимаешь? Я даже не о чем-то особенном говорю, не о музыке, не о книгах… Просто – любить, дружить, доверять, сострадать. Федь, я даже не представляла, что людей, которым все это нужно, так мало!
   – Не так уж и мало, – возразил он.
   – Мало, очень мало, – повторила Кира. – Просто мы с тобой жили в такой среде, где их было много. Выгороженное такое было пространство, куда они все как раз и собрались. А там, за оградой… Там все другое!
   – Ты имеешь в виду, что из-за денег глотку друг другу рвут? Это слишком расхожее впечатление, Кира.
   – Да нет, Федь, нет! Если бы из-за денег! Это все же хоть какая-то причина. А они вообще… Беспричинные они, вот какие. Мозги у них набекрень, что ли? Не понимаю! Все они себе позволяют, никаких запретов нет. Можно сына родного бросить, если материнский инстинкт отсутствует. Ну нет инстинкта, может, никогда и не было, а может, вместе с его младенчеством закончился, ничего не поделаешь! Кошка ведь не всю жизнь котят облизывает, месяца три – и узнавать их даже перестает. Ну, и они так: полизали и бросили, раз инстинкта нет. Не будет же она, например, еду в себя пихать, если не голодная. А если голодная, так наоборот, на поминках у сына родного жрать сядет в три горла. И скажи ей, что это дикая жуть, посмотрит как на слабоумную, не поймет даже, о чем речь.
   – Кира, успокойся. – Федор взял ее за руку, даже сжал слегка. – Все это посторонние тебе люди. Или нет?
   – Получается, нет, – уныло проговорила она.
   – Ты уверена?
   – Я не знаю, Федь. Именно что этого я не знаю.
   – Кирка, – рассердился он, – я не умею решать задачи без точных вводных.
   – Да не надо тебе решать… – начала было она.
   – Надо или не надо, но мы с тобой уже полчаса обсуждаем какие-то важные обстоятельства твоей жизни. Хотелось бы наконец услышать, в чем все-таки дело. Пока я могу только строить приблизительные предположения.
   Он всегда все раскладывал по полочкам. У него с детства было математическое мышление, он даже учился не в Кириной двадцатой, а в спецшколе для особо одаренных математиков. И все равно, уже тогда все знали, что математические способности – не главное в нем.
   Федор Ильич был человеком, который принимает решения, вот что было в нем главное. Своих решений он никогда никому не навязывал, но все сами подчинялись ему с охотой. Эта его способность была такой же данностью, как Сашкин талант, или Любина практичность, или Кирин ум.
   Еще когда он пошел в первый класс, тетя Нора сказала, что Феденька будет крупным руководителем, и никто не стал с ней спорить. А кем же еще ему быть, и кому же быть крупным руководителем, если не ему?
   Когда он выбрал в МГУ математический факультет – вроде бы вполне логично, – все этому удивились. Было не очень понятно, чем может руководить математик, а по мужской линии все в семье Кузнецовых чем-нибудь руководили. Его отец был главным врачом Боткинской больницы, а прапрадед даже экономическим министром при последнем царе, или не министром, но кем-то вроде.
   Должность прапрадеда в соединении с личными качествами Феди Кузнецова и породила прозвище Царь. И Федором Ильичом его называли тоже из-за особенных личных качеств. Вот этих самых, благодаря которым именно он принимал окончательное решение в любых обстоятельствах, к которым каким бы то ни было образом оказывался причастен.
   Конечно, времена, когда Царь мог быть причастен к Кириным жизненным обстоятельствам, давным-давно прошли. Но так велика была сила ее детской привычки, что она послушно ответила на его вопрос.
   – У того человека, о котором я тебе писала, остался сын, – сказала Кира. – Двенадцать лет.
   – Это у его матери инстинкт отсутствует?
   – Ага.
   – Кроме инстинкта, есть еще закон.
   – По закону она ему не мать.
   – То есть?
   Кира пересказала все, что какой-нибудь час назад услышала от Ольги Длугач. То есть от Ольги Мустонен. Федор слушал спокойно, во всяком случае, Кире так казалось. Она хорошо знала разные выражения его лица и заметила бы, если бы искра негодования или хоть недоумения мелькнула в его глазах.
   – Ты как будто и не удивляешься, – сказала она.
   – Не удивляюсь. Думаешь, тоже на кошку стал похож? – усмехнулся он.
   – Дурак ты, Федька.
   – Если ты таких людей узнала, то ведь и я мог, как считаешь?
   – В Америке ты их узнал, что ли? – Кира недоверчиво покачала головой. – Там такие, по-моему, не водятся.
   Она, конечно, была в Америке пятнадцать лет назад, но не предполагала, чтобы за эти годы страна слишком разительно переменилась по части человечности. Уж что-что, а быть бездушным в Америке, ей показалось, считается просто неприличным. Или она тогда чего-то не заметила, не осознала по малолетству?
   Вместо ответа Федор спросил:
   – Значит, ты хочешь взвалить воспитание этого ребенка на себя. Я правильно понял?
   – Хочу!.. – хмыкнула Кира. – Да в том-то и дело, что нисколько я этого не хочу. Я детей вообще не понимаю, и что с ними делать, не понимаю, и всю жизнь их стороной обхожу.
   Это была чистая правда. Когда началась ее связь с Длугачем, мелькнула у нее мысль, вполне здравая, что, наверное, надо родить, ведь четвертый десяток пошел, скоро поздно будет. Но представив себе это не отвлеченно, а явственно, Кира сразу же эту мысль из своей головы изгнала. Именно по той причине, которую и назвала сейчас: детей она не понимала, боялась и существование их на белом свете никак с собой не связывала.
   – Инстинкта у тебя, значит, нет?
   Царь улыбнулся. У него было такое лицо, которое даже злость, наверное, не сделала бы отталкивающим. Федька всегда считался красавцем, и всегда в него были влюблены все девчонки, кроме разве что Киры и Сашки. Кира не была влюблена потому, что не понимала, как можно влюбиться в человека, с которым ты практически спал в одной коляске. А Сашка заявляла, что такие правильные мужчины, как Федор Ильич, совершенно не в ее вкусе, и даже его внешность Финиста Ясна Сокола с билибинских иллюстраций ее не впечатляет.
   Вот Сашка-то ему как раз и нравилась, кажется. Ей-то сугубая правильность никогда не грозила, а такие женщины нравятся всем мужчинам.
   В общем, улыбка освещала его лицо особенным образом. Даже такая, как сейчас, короткая и не очень-то веселая. К тому же на Киру Федькина улыбка всегда действовала ободряюще, точно так подействовала и сейчас.
   Она улыбнулась в ответ и сказала:
   – Да, Царь, ни инстинкта у меня нет, ни закона на меня нет.
   – Но ты любила этого человека и потому не можешь бросить его ребенка в беспомощном положении.
   Он не спросил это, а просто отметил как данность. Кира кивнула. По сути правильно, а подробности ее отношений с Длугачем – зачем Федьке их знать? Она и сама их не очень-то понимает.
   – Я и бросить его не могу, и быть с ним не могу тоже, вот в чем дело, – сказала она. – Если б ты этого Тихона видел! Мамаша его сказала, что он девиантный. Она, конечно, сволочь, но, похоже, так оно и есть.
   – Кира, так не бывает.
   – Чего не бывает? Девиантных подростков?
   – Что и бросить его не можешь, и с ним не можешь быть. Степень неприемлемости этих двух вариантов поведения для тебя все-таки разная. Значит, реши, в каком случае неприемлемость выше.
   «Вот про это Сашка и говорила, – сердито подумала Кира. – С ума сойдешь от такой правильности! Если даже для меня чересчур…»
   Да, даже для ее рационального ума это было как-то слишком. Разве в подобных делах можно что-то решить вот так, по нехитрой схеме?
   Но Царь, видимо, считал, что можно и нужно.
   – Ты решишь и сразу почувствуешь радость, – сказал он.
   – Ой, Федька, ты прямо как моя тренерша по фитнесу! – воскликнула Кира. – Она тоже говорила, что вот позанимаюсь я подольше, привыкну и начну чувствовать мышечную радость.
   – Начала? – с интересом спросил он.
   – Счас! Я на этот фитнес уже второй год хожу, и все как на каторгу.
   – Но ходишь же.
   – Только усилием воли.
   – Значит, и с мальчишкой этим будешь прикладывать волю.
   – Ты, я смотрю, уже решил, что я должна делать? – фыркнула Кира.
   – Я предлагаю тебе тот вариант поведения, который мне кажется более для тебя приемлемым, – спокойно ответил он. – Если ты с этим не согласна…
   – Я с этим согласна, Федь. – Кира расстроенно шмыгнула носом. – Что я, сама не понимаю? Только очень мне это будет тяжело, – жалобно добавила она.
   – Возможно, насчет его девиантности ты преувеличиваешь, – заметил Федор. – Ее степень тоже еще оценить надо.
   – Да, придется его к психологу вести, – вздохнула Кира. – Если он со мной куда-то пойдет, конечно.
   – Могу я сводить, – предложил Федор. – Если найду это необходимым.
   – А ты, что ли, с ним встречаться собираешься? – удивилась Кира. – Зачем?
   – Хорош бы я был советчик, если б на него даже не взглянул.
   – Ты, кстати, на сколько приехал? – вспомнила Кира.
   Она только теперь сообразила, что не задала Федьке ни единого вопроса о нем самом. Только рыдала на его широкой мужской груди да вываливала на него целый ворох своих неурядиц.
   – Насовсем, – ответил он.
   – Как?! – ахнула Кира. – Почему?
   Вот это новость! Быть такого не может. Ведь они с Варей в Америке отлично устроены. Ну, положим, Варя со своим ландшафтным дизайном и здесь точно так же устроится – будет загородные имения облагораживать. Но Царь-то!..
   Окончив Колумбийский университет, он занимался экономическим консультированием. Кира постоянно читала его статьи в очень солидных международных журналах. Статьи были по математическим экономическим моделям. Или по экономическим математическим? Они были такие непростые, эти статьи, что она с трудом продиралась к их смыслу и понимала хорошо если четверть содержания, только Федьке в этом не признавалась: стыдно, она же не дурочка с переулочка, а главный редактор экономической, между прочим, газеты.
   И, главное, не он ли написал ей совсем недавно: «Не понимаю, как ты, Кирка, о российской экономике у себя в газете пишешь? Что это такое, по-твоему? По-моему, экономика – это наука, в которой, как во всякой науке, действуют объективные законы. А не указания начальства. Экономика такой огромной страны, как Россия, это сложнейший живой организм. И когда он начинает функционировать только по указаниям начальства, это имеет самые плачевные перспективы, да и вообще должно называться не экономикой, а как-то иначе».
   Очень сердитый был пассаж! И справедливый. Как все, впрочем, что Царь когда-либо говорил.
   И что в таком случае означает это его «насовсем»?
   – Федь, – осторожно спросила она, – тебя что, с работы выгнали?
   – Нет. У меня же своя фирма. Кто бы меня выгнал?
   – А что тогда случилось?
   – Можешь считать, что мне надоело жить в иностранной среде и говорить на иностранном языке.
   – А на самом деле?
   – Что – на самом деле?
   – Ну, ты сказал: можешь считать, что… А на самом деле это не так?
   – Кира, – поморщился он, – ты всегда отличалась чрезмерной рациональностью мышления.
   Здрасте! Это она, оказывается, чрезмерно рациональная! Кто бы говорил.
   – Когда можно будет с этим твоим девиантным познакомиться? – как ни в чем не бывало поинтересовался Федор.
   – Не знаю. – Стоило Кире вспомнить про Тихона, как ей стало не до Федькиных упреков. – Он меня сегодня выгнал.
   – Как выгнал?
   – Да вот так. Сказал: вали отсюда. Или нет, не вали, а валите.
   – Все-таки некоторые признаки воспитания имеются, – усмехнулся Федор.
   – Не обольщайся. Воспитанием он не обезо-бражен. Нет, ну надо же, чтобы именно мне повезло им заняться! Ей-богу, Федь, вот поставь в рядок сотню женщин и выбери одну, которой это меньше всех подходит, – это буду я. Варя твоя, кстати, не родила еще? – спросила она.
   – Беременная.
   – Ух ты! Поздравляю.
   – Не с чем.
   – Да ладно, это глупые суеверия. Родит, куда она денется? А когда?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация