А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опыт нелюбви" (страница 22)

   Глава 9

   Город Липецк оказался сплошь засажен липами. В начале лета здесь, наверное, хорошо, когда все они цветут, окутывая город густым ароматом.
   – Да, летом тут сказка, – подтвердил Кирину догадку таксист, который вез ее с вокзала в гостиницу. – Здесь же у нас курорт был, знаете?
   – Не знаю. А что за курорт? – поинтересовалась Кира.
   – Ну как же? – Кажется, он удивился, что кто-то может не знать такой общеизвестной вещи. – У нас же минеральные воды. Еще Петр Первый открыл, когда металлургические заводы сюда приезжал ставить. В парке бювет есть – сходите, попейте. Была б погода хорошая, можно б на Двенадцать источников съездить. Вот где красота! Все луга, луга, разнотравье – одно слово, Задонщина. И двенадцать ключей бьют, вода родниковая, чистая, по камушкам течет.
   – Вы, наверное, в Липецке родились? – спросила Кира.
   – Не, я романовский. Городок такой под Липецком, Романов. Четыреста лет назад царь эту вотчину боярину Романову отдал. А селиться никто здесь не хотел.
   – Почему? – удивилась Кира. – Здесь ведь красиво.
   – Так набеги же. Татары, половцы – все кому не лень грабить сюда ходили. Ну, а защищать-то земли надо. Царь тогда указ издал: если кто у мужа жену уведет или церковь пограбит, то пускай идет к боярину Романову, и оттуда ему выдачи нету.
   Кира засмеялась.
   – Интересный градообразующий принцип! – сказала она.
   – А то! У нас в Романове с тех пор все мужики бесстрашные и нахальные. А баб наших романушками называют. Вкуса у романушек нету, говорят. Красятся, мол, слишком ярко, одеваются что цыганки, и так вообще, бойкие чересчур. А конечно, бойкие, тоже с тех пор повелось.
   – Это вам так кажется, что с тех пор, – не поверила Кира. – Сами же говорите, четыреста лет прошло.
   – А сколько б ни прошло. Есть вот еще поселок Двуреченск, тоже рядом тут. Оттуда парни, если на ярмарку в Липецк приезжали, еще до революции было, – так сразу драка. И до сих пор они такие, шебутные и страха не имеют. А в войну из этого Двуреченска, его и на карте-то не увидишь, пять Героев Советского Союза. Это как объяснить? Нет, народ он и есть народ. Что заложено, то уж никуда не денется.
   По глазам этого таксиста, по его тону было понятно, что и сам он как раз такой. Уж жену у мужа увести – это за ним точно не задержится.
   «Что заложено, никуда не денется», – неизвестно к чему повторила она про себя.
   После таких разговоров Кире казалось, что за них она любит свою работу даже больше, чем за все другие возможности, которые эта работа ей предоставляет.
   Мир являлся ей во всем своем разнообразии, в этом был колоссальный интерес, и интересом этим, как горючим, заправлялся моторчик у нее внутри.
   И весь следующий день она ловила себя на том, что ожидает перерыва в совещании, чтобы съездить в парк, где есть какой-то бювет – что это такое, между прочим? – и попробовать минеральную воду липецкого курорта.
   Но днем никуда поехать не получилось, потому что неожиданно удалось взять интервью, о котором она мечтала и к которому не надеялась подобраться прямо сегодня. А потом брала еще одно интервью, запланированное, а потом должна была идти на ужин, который был важен не едой, а полезным общением.
   Так что до парка Кира добралась только назавтра. Она поехала туда утром, перед работой.
   В парке тоже сплошь росли липы, огромные. Листья с них еще не облетели, потому что осень в этом году стояла тихая, сумрачная и теплая. Она даже в Москве такая выдалась, и уж тем более здесь. Ведь Липецк ближе к югу, не к Арктике какой-нибудь.
   Кира прошла по аллее к бювету. Раньше, в царские курортные времена, это французское название, наверное, звучало правильно. Прогуливались под липами неторопливые дамы, провинциальные и даже столичные – в Европе-то шли Наполеоновские войны, по курортам не разъездишься, а Кавказ еще был дик и опасен, – пили целебную воду из фаянсовых кружек, строили глазки кавалерам… Бювет!
   Теперь в парке было сыро и пустынно, никакого бомонда не наблюдалось. Вода текла из маленького фонтанчика. Стакан Кира захватить не догадалась, пришлось подставить под струйку сложенные ковшиком ладони. Вода пахла сероводородом. Явно она такая же, как в прежние времена.
   Телефон зазвонил в сумке некстати, пришлось выплеснуть воду на землю. Но не ответить было нельзя: звонок с работы – бодрая мелодия «Время, вперед!».
   – Кира, я прошу вас вернуться в Москву, – сказала секретарша Длугача. – Случилось несчастье.
   – Какое, Инга Алексеевна?
   Кира успела еще подумать, что, может быть, задала вопрос слишком спокойным тоном, надо бы иначе, ведь несчастье у человека…
   И больше ничего подумать не успела.
   – Виктор Григорьевич погиб, – сказала секретарша.
   Кира поняла, что думала о нем, в то же мгновенье, когда услышала эти слова.
   Она думала о нем, когда в теплом утреннем тумане шла по липовой аллее: как он там, в Арктике? И когда пила воду из ладоней: точно так они пили воду той первой ночью, когда сидели у костра, усталые и потрясенные всем, что им пришлось пережить, да, Кира захотела ополоснуть горящее лицо, и он принес откуда-то воду – сказал, родник в лесу, – и она стала пить эту родниковую воду из его ладоней… И раньше она о нем думала – когда рассказывал ей лихой романовский парень, что его земляки страха не имеют. И еще раньше…
   Она думала о нем всегда. Каждую минуту! Она не понимала, зачем он является ей, с чем он является ей каждую минуту, а это страх за него ей являлся и, может, предчувствие…
   – Вы меня слышите? – спросила Инга Алексеевна.
   – Да. – Она не узнала своего голоса. – Вы… точно знаете? Ведь это… аварийная посадка, может. Вертикальная посадка! – вскрикнула она. Господи, да что она понимает в вертикальных посадках?! – Может, они где-нибудь сели, их искать надо!
   – Нет, Кира. – В голосе Инги Алексеевны наконец послышались слезы. – Их не надо искать. Они садились в метель и столкнулись с горой, когда второй раз заходили на посадочную полосу. На Земле Франца-Иосифа.
   Звук падающей воды нарастал у Киры в ушах, как будто не маленький целебный фонтанчик журчал перед нею, а низвергался со страшным гулом водопад. Она не слышала своего голоса, не чувствовала рук, ног.
   «Франц-Иосиф… – гудело у нее в голове. – Франц-Иосиф, Франц-Иосиф…»
   Что это значит, почему долбит ей голову это имя? Она вспомнила, как Длугач спускался по лестнице венского дворца, а она подумала, что точно так шли по этой лестнице принцы Австро-Венгерской империи, и такие же они были широкие и высокие, и так же тяжела была их поступь…
   – Кира! Кира, вам плохо?! – донеслось из трубки. – Где вы сейчас?
   – Нет, ничего, – ответила она. – Ничего, ничего. Где я? Здесь вода.
   Она не знала, как ответить на этот вопрос. Она не понимала, где она.
   – Вы закричали, – сказала Инга Алексеевна. – Мне тоже страшно.
   – Он сам вел самолет? – спросила Кира.
   – Не знаю. Я знаю только то, что сказала вам.
   – Где… он?
   – Я в самом деле ничего еще не знаю, Кира. – Слезы снова послышались в голосе Инги Алексеевны. – Приезжайте, пожалуйста, поскорее. Мы растерялись, все как-то мечутся, и никто не понимает, что делать.
   – Я сейчас выезжаю, – сказала Кира. – Я все сделаю.
   «Ничего я уже не сделаю. Ничего!»
   Это слово ударило ее как пощечина. В нем заключалась какая-то страшная правда, которой она до сих пор не учитывала в своих поступках. Эта правда высветила ее жизнь таким пронзительным, таким беспощадным светом, в котором не имели смысла обычные помыслы и резоны.
   Ничего. Ни-че-го!

   Глава 10

   Холдинг сработал слаженно – нашлось кому заняться всем, что необходимо было для похорон. Заместитель Длугача полетел в Арктику, чтобы доставить тело в Москву, Инга Алексеевна договаривалась о гражданской панихиде, еще кто-то – о церковном отпевании…
   Кира была ко всему безучастна. Слова «ни жива ни мертва» обозначали ее состояние самым точным образом. Все, что была обязана сделать, она делала машинально: готовила некролог, еще какие-то материалы для газет… Все это не имело значения.
   Все, конечно, знали о ее связи с Длугачем, но связь эта настолько не обозначалась в работе, что сейчас сотрудники смотрели на Киру с осторожным недоумением, не понимая: что она чувствует, как поведет себя дальше и в каком качестве ее воспринимать, когда все перевернулось вверх дном?
   Она не могла ответить на все эти вопросы. Она не думала об этом. Да и ни о чем не думала.
   Кира задержалась в редакции поздно. Никакой необходимости в этом не было. Просто подошла к окну и остановилась, бессмысленно глядя на облетевшие тополя, и никто не решился ее потревожить. Все разошлись, оставив ее в одиночестве.
   Заместитель, полетевший в Арктику, должен был вернуться завтра. Потребовались какие-то экспертизы, формальности… Он позвонил, сообщил, что опознать-то опознали, но хоронить придется в закрытом гробу.
   Кира смотрела в окно, не видя тополей, и думала об этом. Ни о чем другом она думать не могла. Разум ее был ясен, и эта ясность разума рождала такую сердечную боль, что она заполняла Киру всю, до горла, как будто сердце ее разрасталось в этой сплошной боли.
   «Я чувствовала, что он не вернется, – думала она своим ясным, мучительным разумом. – Я гнала от себя это чувство, потому что никаких чувств мне к нему не хотелось. Любовь… Что она, любовь, в чем она состоит, нужна она вообще? Ее и нет, может. А вот это есть – доверие, надежда, правда. Это не призрачно, не выдумано, на этом жизнь стоит, этим она смерть побеждает. Это между нами и было. А я все на весах каких-то взвешивала, а вот это, что веса не имеет, простую эту правду – отринула. И он погиб. Он из-за меня погиб».
   Эта мысль была так невыносима, что Кира в голос застонала. Ей показалось, что в сердце у нее заскрежетали какие-то ржавые зубья. Есть скрежет зубовный, а у нее сделался сердечный скрежет, и, проворачиваясь, эти зубья разрывали ей сердце физически.
   Она открыла окно – воздух не освежал. Села к столу – и тут же встала опять. Хотела позвонить – но кому звонить? Никому не рассказать об этой боли. Никому это просто не нужно.
   Она включила компьютер, полистала новые письма – и не смогла их читать: все они были связаны с его смертью. Одно только нашлось, от Царя – в нем был просто рассказ о том, как ездил он на остров Голстон, расположенный в Атлантическом океане, а зачем ездил? Кира не смогла в это вчитаться.
   «Если читать название по-русски, то выходит, по-моему, лучше – не Голстон, а Гальвестон. Что-то из Жюль Верна, а?» – писал Федька в самом конце письма.
   Она улыбнулась и заплакала. Она не думала, что это получится, заплакать, слишком сильна была сердечная боль, и зубья эти… Но вот получилось. Из-за острова Гальвестон.
   Кира придвинула к себе клавиатуру и написала: «Царь, только что погиб человек, который меня любил. Я старалась не думать, что он меня любит, или старалась убедить себя, что это не так уж и важно. Потому он и погиб. А теперь оказалось, что ничего важнее в моей жизни не было. Но его уже нет, и я не могу ему об этом сказать».
   Наверное, ей надо было проговорить все словами, увидеть эти слова перед собою. Она человек слова, это правда.
   Не то что легче сделалось ей от этого письма, но зубья стали проворачиваться реже, реже, наконец остановились. Боль не ушла, но замерла в сердце. Это было уже немало.
   Кира только теперь поняла, что за окном темно и в комнате она одна. Зачем задержалась так поздно? И телефон выключила, тоже только сейчас заметила.
   Она включила телефон, собрала со стола какие-то листки, не глядя сложила в сумку. Завтра она сюда не придет – прощание завтра. Вот это, что будет завтра, прощание настоящее с ним и есть, а не прежнее, которое она головою выдумала.
   Стоило включить телефон, и звонок сразу прервал ее мысли.
   – Кирочка, – услышала она, – это Нора. Какое горе-то страшное, а ведь я и не знала ничего! Что же теперь делать?
   – Завтра его привезут, тетя Нора, – сказала Кира. – Всё завтра.
   – Но с мальчиком что же мне делать? О мальчике кого теперь спрашивать?
   – О каком мальчике? – машинально спросила Кира.
   И тут же вспомнила. У него ведь сын остался! Да, ей еще показалось, когда она об этом сыне узнала, что это ее ранило. Если бы она тогда знала, что такое настоящая рана!
   – Я же ничего не знала, – повторила Нора. – Виктор Григорьевич мне три дня назад позвонил и сказал, что будет перерыв в звонках, потому что у него перебои могут быть со связью. – Она заговорила взволнованно, сбиваясь. – Я и не беспокоилась, что же, ведь это Север. А денег он мне на ребенка оставил даже больше, чем нужно. Конечно, мальчик не простой, но ведь это и понятно… Я к нему как-то приладилась. Но как же теперь, Кира? К кому мне теперь обращаться?
   Все это было для Киры неожиданно. Но это требовало действий, а значит, размышлять о собственных ощущениях было ни к чему.
   – А мама этого мальчика где? – спросила Кира. – Не приехала еще, что ли?
   Она краем уха слышала, что о смерти Длугача известили его родителей и они приедут прямо к похоронам. О его жене она не слышала ничего, да и не думала о ней, конечно. Забыла, что она существует.
   – Вы где, тетя Нора? – спросила она.
   – У Виктора Григорьевича. В его квартире.
   – На Трехпрудном?
   – Да.
   – Я сейчас приеду, – сказала Кира.
   Значит, он не перебрался в другую квартиру, хотя, когда они еще были с Кирой вместе, то говорил, что надо что-то купить – снимать глупо. Прежнюю свою квартиру он, надо понимать, оставил жене и ребенку. Но почему ребенок теперь в этой, съемной?
   Обо всем этом Кира думала лишь мельком. Даже не думала, а так, старалась удерживаться хоть за какие-то мысли, чтобы не сносило ее ветром тревоги.
   От квартиры в Трехпрудном переулке у нее остались ключи. Непонятно было, как возвращать их Длугачу, неловко было возвращать, вот и остались.
   Кира открыла входную дверь. В квартире стояла тишина. Наверное, мальчик спит, ведь уже поздно.
   Нора вышла ей навстречу в просторную прихожую. Эта квартира всегда была просторная и неуютная, такой и осталась.
   За все годы, что Кира знала Нору – за всю свою жизнь, – та не менялась ни единой чертой. Конечно, это была иллюзия, не может же человек тридцать лет оставаться неизменным, но иллюзия очень обоснованная.
   Не склонная к поэтическим образам, Люба считала, что ее мама живет, как в консервной банке.
   – Как мышь за веником, – поясняла она дополнительно. – Всю жизнь только и беспокоилась, чтобы все как есть оставалось и хуже бы не стало.
   Хоть Люба и говорила о матери с обычной своей резкостью, но любила ее не просто сильно, а оберегающе. Да и каждый, кто видел Нору, сразу понимал: эта женщина рождена для того, чтобы ее оберегали. Такая в ней была хрупкость, таким болезненно прозрачным и бледным было ее лицо с тонкими чертами в ореоле темных волос, что непонятно было, как она выжила в обстоятельствах своей жизни.
   Бабушка Ангелина Константиновна говорила, что Нора жива только чудом, а вернее, конечно, Божьей волей. Погибнуть она должна была еще в детстве, когда ее родителей посадили как врагов народа, а саму ее отправили скитаться по детдомам, да и потеряли где-то на северных островах, где она точно должна была сгинуть, для того ее туда и привезли. И сгинула бы, если б не случайный матрос, ужаснувшийся ее участи да и выкравший трехлетнюю девочку с острова, прямо из-под носа у охранника, оставленного приглядывать за обреченными на смерть вражьими детьми.
   Этих жутких перипетий своей судьбы Нора не знала, пока не разыскал ее тот матрос – взрослую, у нее уже и Люба тогда родилась. Но страх перед жизнью укоренился у нее внутри даже без знания, и все, что она делала, определялось этим пережитым в детстве смертельным ужасом, и беспомощностью, и полной своей оставленностью.
   Станешь после этого тише воды ниже травы! Особенно если еще и первый-единственный твой мужчина пригрозит тебя убить, чтоб не рожала не нужного ему ребенка.
   Бабушка считала, что по Нориному характеру можно писать учебник психологии. И что мужчины чувствуют, как она выморожена, выхолощена глубинным своим испугом, потому и обходят ее стороной.
   Об отсутствии в своей жизни мужчин Нора, впрочем, ничуть не переживала. Дочку свою она любила трепетно. Всех, кто помог ей обрести в жизни опору – Иваровских, Тенета, Кузнецовых, – любила самозабвенно. И говорила – того, что жизнь ее проходит в кругу хороших людей, и в этом же кругу вырастила она Люблюху, – более чем достаточно, чтобы считать свою жизнь счастливой.
   Раньше Кира только плечами пожимала, слыша такое робкое мнение о смысле жизни. А теперь Норина гармоничность казалась ей счастьем, о котором можно только мечтать.
   Но какая разница, о чем Кире хотелось бы мечтать? Она такой гармоничности никогда не достигнет.
   Глаза у Норы были заплаканные.
   – Бедный Виктор Григорьевич! – сказала она. – Я и не думала, что так мне это тяжело окажется. Ведь чужой человек, я его час всего и видела.
   – Что он вам говорил, тетя Нора? – спросила Кира.
   – Да ничего особенного. Что привез вот сына, а тут уезжать надо, и оставить не с кем. Я еще удивилась: как не боится со мной оставлять, ведь совсем меня не знает.
   – Он людей видел сразу. Со мной два слова только сказал и на такую должность взял, что я бы сама себя на нее тогда не взяла. А он и не сомневался даже.
   Оказалось, что с Норой ей легко говорить о нем. Нора была – как Федькино письмо про остров Гальвестон. Кира поняла, что сейчас заплачет.
   Для нее это было бы хорошо, заплакать, ей бы легче стало. Но слезы были сейчас ни к чему. Надо было понять, что за мальчик и что с ним делать.
   – А мама у этого мальчика где, не говорил он вам? – спросила Кира.
   Она уже прошла в кухню – там горел свет, та же лампочка без абажура, что и раньше, а в комнатах было темно.
   – Виктор Григорьевич про это ничего не говорил, – ответила Нора. – А у Тиши я кое-как все же выспросила. Это мальчика так зовут, Тихон, – пояснила она.
   Мальчик Тиша. Тихон Викторович. Не сочетаются имя и отчество, но запоминаются сразу. У Вити всё так было – и не сочеталось, и не соединялось, а забыть нельзя.
   – И что вам Тиша сказал?
   – Что мама в Финляндии, и он был в Финляндии, и мама его там отвезла в социальный приют. Потом приехал отец и забрал. Больше ничего не говорит. Ему об этом говорить, я думаю, не хочется, да и понятно. Он вообще непростой – напряженный очень, недоверчивый. Но это ведь тоже понятно, правда? К тому же возраст самый что ни на есть тяжелый подходит. И с Люблюхой у меня в ее переходном возрасте трудности начались, и с Сашенькой родители намучились. Даже с тобой непросто было. И разве можно ожидать, что такой мальчик, как Тиша, легкий будет?
   – Он знает? – спросила Кира. – Про отца.
   – Я ему не говорила. Не знаю, как ребенку такое сказать. Не могу.
   По всему, что она пережила сама, Нора могла бы относиться к подобным вещам более равнодушно. Но собственные тяжелые обстоятельства никак не сказались на ее характере. Внутренняя, душевная тонкость у нее была такая, какой Кира не наблюдала даже у людей, вся жизнь которых проходила в нежнейших условиях.
   – Сюда с работы позвонили, – сказала Нора. – Виктора Григорьевича секретарша. Она супругу его искала, это же понятно, что надо ее известить, хотя они вместе и не жили, но ведь ребенок общий. Так я и узнала, что он погиб. А как теперь с Тишей быть, это она мне не могла ответить. Все-таки придется ему сказать. Ведь похороны завтра, надо ребенку с отцом проститься.
   – Вы думаете, надо? – с сомненьем произнесла Кира.
   Ее когда-то на бабушкины похороны не взяли. Ей было тогда столько же, сколько сейчас Витиному сыну. Мама потом ей, уже взрослой, рассказывала, что они с папой долго не могли решить, брать ли ребенка с собой. И решили все же не брать.
   – Ты впечатлительная была, – объяснила мама. – Мы подумали: увидишь бабушку в гробу, потом только мертвую ее и будешь помнить, это же впечатление сильнейшее. И зачем это надо? Память не в том, чтобы на мертвое тело посмотреть. Я думаю, бабушка и сама бы так решила. Она тебя любила. Насколько могла, – не удержавшись, добавила мама.
   Про Киру родители тогда рассудили правильно: в детстве она в самом деле страдала из-за слишком пылкого воображения, и вряд ли похороны были тем зрелищем, которое нужно ей было, чтобы не забыть бабушку.
   Но что такое этот мальчик, Кира не знала совсем. И как ей решать за него?
   Она попыталась представить, как решил бы это Витя, – и не смогла. Конечно, весь его деревенский опыт подсказывал бы, что нечего с пацаном церемониться. Когда они были в Еловичах, Кира видела в деревне похороны, и дети на них присутствовали наравне со взрослыми, и, похоже, никому в голову не приходило переживать о том, какое впечатление это на них произведет. Но Кира предполагала: тот же деревенский опыт подсказывал бы Вите и другое. Может, он хотел бы, чтобы многого из этого опыта его сын избежал…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация