А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опыт нелюбви" (страница 20)

   Глава 6

   Билет в Москву Кира все-таки обменяла. Вена вдруг показалась ей такой унылой, что оставаться еще на три дня совершенно расхотелось, хотя она понимала, что Длугач, скорее всего, тоже улетел раньше и на лестнице «Империала» они больше не столкнутся.
   Ее желание уехать было вообще-то странно. Когда они были здесь вдвоем, Кира воспринимала Вену напрямую, лично, а не через призму того, что вот она показывает город Длугачу. Но оставшись в одиночестве, она почувствовала такую тягость, будто Вена исчезла вовсе, оставив по себе лишь мокрое осеннее пятно.
   Хотя, может, дело было лишь в том, что погода испортилась – зарядили дожди.
   Перед отъездом Кира побродила в последний раз по городу без видимой цели, но поскольку бесцельность ее тяготила, она зашла в попавшийся на глаза «Лобмайер», магазин стекла и хрусталя на Кернтнерштрассе с ослепительной люстрой в витрине, и купила маме в подарок бокалы, похожие на огромные мыльные пузыри на тонких высоких ножках. Улыбчивая продавщица сообщила ей, что если к этим бокалам прикоснуться, то они должны покачиваться на своих ножках ровно сколько-то секунд. Количество этих секунд не изменилось за сто последних лет, с момента изготовления первого бокала, но Кира секунды не запомнила, потому что слушала продавщицу рассеянно.
   Что маме эти бокалы ни к чему, она сообразила только в Москве, уже войдя в квартиру. Точно так же ни к чему, как ей самой – бриллиантовая заколка. Нет у нее такой прически, как у принцессы Элизабет, и никогда не будет, а у мамы нет такой жизни, в которой трепещут бокалы на тоненьких высоких ножках.
   Мамы даже и дома не было, когда Кира вернулась из Вены. Она решила пожить у подруги; Кира узнала это, разыскав ее по телефону.
   Уныние висело в квартире осязаемо, как будто углы заросли паутиной.
   Побродив немного по комнатам, Кира решила на оставшиеся три дня отпуска уехать на дачу. Благо туда и собираться даже не надо было: жизнь в кофельцевском доме была устроена непритязательно, но таким образом, что все необходимое там имелось, и привозить что-либо с собой из города было не нужно.
   Дачный поселок Кофельцы построили сразу после войны для Академии наук. От Института мировой литературы и дали эту дачу бабушке Ангелине Константиновне. Первые кофельцевские жители были историками, филологами, географами и этнографами. С тех пор все, конечно, переменилось, перемешалось, но людей совсем уж чужеродных в дачном поселке, как ни странно, не завелось.
   Кира оставила машину у крыльца Иваровских – к нему вела подъездная дорожка от общей дачной дороги, которую все называли большой. Так и говорили всегда: «Пойдем на большую дорогу», – и это означало не предложение заняться разбоем, а приглашение на вечерний променад.
   Чтобы подняться на веранду Тенета, надо было обойти их общий с Иваровскими дом вокруг.
   Тропинка, ведущая к веранде – к балкону первого этажа, – заросла травой. По направлению к крыльцу трава была узко, шагами одного человека, примята.
   Дверь дома открылась, и на веранду вышел папа.
   – Ты здесь? – удивилась Кира. – Привет.
   Она хотела спросить: «Ты один?» – но не спросила.
   Папина внешность поражала всех, кто видел его впервые. Шевелюра у него была огромная, как грива у льва, и вместе с огромной же бородой производила в самом деле ошеломляющее впечатление, особенно теперь, когда в волосах появилась густая проседь. Довершали – точнее многократно усиливали – это впечатление ярко-синие глаза. Они горели на папином лице неистовым холодным огнем и вместе с шевелюрой и бородой придавали ему вид то ли голодающего Поволжья с революционного плаката, то ли протопопа Аввакума. Это не могло не поражать.
   Бабушка однажды с досадой сказала, что ее сыну следовало бы еще в юности пойти в монахи. Может, и так, однако Кире казалось, что ощущение истовости – или неистовости, что в общем одно и то же, – является по отношению к папе обманчивым. Просто внешность у него такая, вот и все, а никакой идеи, хотя бы отдаленно равной аввакумовской, нет и помину.
   – Я уже уезжаю, – поспешно сказал папа. – Здравствуй, милая.
   – Да можешь не спешить, – пожала плечами Кира. – Ты мне не мешаешь.
   Она не кривила душой: папино появление не уязвляло ее, несмотря на весь его истерически обставленный уход из дому.
   Он взял у нее сумку.
   – Не разлей, – сказала Кира. – Там простокваша мечниковская.
   Мечниковская, то есть заквашенная особой закваской, простокваша всегда продавалась на платформе Кофельцы. И все дачные, даже если прибывали из Москвы не на электричке, а на машине, обязательно заезжали за ней туда.
   Киру, Любу и Сашку в детстве отряжали за мечниковской простоквашей рано по утрам, а Царя отправляли с ними, чтобы он охранял девчонок от опасных незнакомцев, легенды о которых каждое лето начинали гулять по Кофельцам.
   – О, мечниковская! – обрадовался папа. – Я налью?
   – Налей.
   Он унес сумку в дом. Кира села на балконные ступеньки. Ей никуда не хотелось идти и ничего не хотелось устраивать. Даже простоквашу наливать.
   Папа вернулся с двумя полными гранеными стаканами, протянул один из них Кире и сказал:
   – Твоя бабушка когда-то говорила: «В приличном доме гостю можно подать в граненом стакане разве что простоквашу». Вот, держи. Хотя наш дом после ее смерти трудно назвать приличным, – невесело усмехнулся он.
   – Я из Вены бокалы привезла, – зачем-то вспомнила Кира. – Как мыльные пузыри.
   – Не сердись на меня. – Папа сел рядом с ней на ступеньку. – Если можешь.
   Он понял, о чем она говорит, хотя сказала она только о бокалах.
   – Не сержусь, – кивнула она. – Вернее, не удивляюсь. Не ты первый, не ты последний. Так со многими бывает в твоем возрасте.
   – В моем возрасте… – В его голосе прозвучала горечь. – Да, фермент молодости уходит из организма. И обнаруживается, насколько люди неустойчивы сами по себе, без него.
   Кира посмотрела на него с удивлением. Интерес пробудился в ее разуме от папиных слов.
   – Ты о чем? – спросила она.
   – О том, что у большинства людей отсутствует способность к самостоянию. И я не оказался исключением. Годам так к сорока пяти вдруг выясняется, что почти всем нам требуется какая-то специальная опора. И почему-то в большинстве случаев – исключительно примитивная. Что-нибудь вроде оголтелого секса. Или нечто вообще бредовое. Ты дядю Лешу Черевичкина помнишь?
   – Да.
   Дядя Леша Черевичкин работал вместе с папой в Институте мировой литературы. Человек он был блестящий, но сильно пьющий. Впрочем, в семидесятые годы, когда дяди-Лешин блеск в полной мере проявился, пили все, от профессоров до сантехников, пили после работы на рабочем месте и после первомайской демонстрации на лавочке сквера, и пили всегда по-черному, назло жизни, до самозабвенья. Кира этого, конечно, не помнила, потому что ей тогда лет пять всего было, но она верила бабушкиным впечатлениям.
   После перестройки дядя Леша из ИМЛИ ушел и стал то ли дворником, то ли кочегаром.
   – Он теперь сторожем работает на Большой Бронной в синагоге, – сказал папа.
   – Востоковед! – усмехнулась Кира.
   – Между прочим, не худшее применение полученных знаний, – заметил папа. – Его там по крайней мере ценят. В отличие от ИМЛИ. Так вот, он стремился к тому, чтобы достичь просветления. И наконец понял, как это сделать.
   – И как же? – с интересом спросила Кира.
   Папа отхлебнул простоквашу.
   – Говорит, надо много раз подряд повторять набор неких бессмысленных словосочетаний. Лешка с этой целью использует слова еврейских молитв.
   – Ох, папа! – вздохнула Кира. – Ты прямо с завистью об этом говоришь. Восхищаешься просветлением, достигнутым по сокращенной программе?
   – Да не то чтобы. – Он пожал плечами. – Но в какой-то мере – да, восхищаюсь. Я-то опору нашел куда более незамысловатую. Водка и молодая женщина – этого мне оказалось достаточно для восполнения исчезнувшего фермента.
   – Чем тебя эта твоя молодая женщина так уж привлекла? – поморщилась Кира. – В рот тебе смотрит, каждое слово ловит? Ну так и мама смотрела и ловила. И выглядит, между прочим, мама вполне молодо. Если б нервы себе поменьше надрывала, то вообще девочка была бы.
   – Мама… – Папа покачал головой и отпил еще простокваши. – Мы с твоей мамой типичный пример того, как неправильная женитьба может не просто отравить людям жизнь, но совершенно ее уничтожить.
   – Что уж такого неправильного в вашей женитьбе?
   – Все! – Папа быстро допил простоквашу, поставил пустой стакан на облезлые доски балкона. – Сошлись мы непонятно почему, ничего в нас не то что общего, даже схожего не было. Жили в каком-то безумном надрыве. Я, конечно, больше виноват, Лена молодая была, неопытная. Провинциальная, в конце концов. Пару соловьиных трелей – и она моя. И мне это льстило, все-таки она, ты права, собою недурна, особенно в юности была. Что я ее соблазнил, это понятно. Но вот что не остановился вовремя, назад не отыграл, за это мне прощенья нет. Главное, твоя мама всегда была настолько идеальна, что невозможно списывать мое отторжение от нее на какое-то ее личное несовершенство. Вот Гриша Соловьевич мне недавно рассказывал…
   Одноклассник Гриша Соловьевич, в отличие от большинства папиных приятелей, да и от самого папы, более чем удачно встроился в изменившуюся действительность: сумел вовремя припасть к нефтяной трубе и сделался олигархом.
   – Гриша на домработнице своей женился, на узбечке, знаешь? – сказал папа.
   – Не знаю.
   Кира невольно улыбнулась: трудно было представить Соловьевича, жесткого нефтяного магната, о котором она не раз писала в «Экономических материалах», знатока средневековой философии и любителя порассуждать о различии между стоиками и схоластами, каким она помнила его с детства, женатым на узбечке-домработнице.
   – Представь себе. – Папа тоже улыбнулся. – Жену бросил, любовницу. Говорит: никто никогда мне так в глаза не смотрел, как Гузаль, с таким вниманием, и наконец я чувствую себя искренне любимым. А я себя и всегда чувствовал искренне любимым, и уж что-что, а в глаза со вниманием твоя мама смотреть умеет, и от запоев она меня спасала, и прощала за все и всегда… Но мало этого, вот что я за свою жизнь понял. Мало!
   – А чего не мало, папа? – не глядя на него, задумчиво проговорила Кира. Она понимала, что он не врет, не рисуется. Он говорил то, что действительно понял для себя. И это папино понимание было для нее пугающим. – Внимания, ты говоришь, мало, понимания тоже мало… Получается, людей вообще ничто связать накрепко не может?
   – Если бы знать!.. – улыбнулся папа. – Откуда это?
   – Из «Трех сестер».
   Кира улыбнулась ему в ответ. Он мало уделял ей времени, бабушка вечно ему за это пеняла. Но все Кирино детство, всю юность они все-таки играли вдвоем вот в эту мимолетную игру: откуда слова? Память у папы была необъятная, и Кира с радостью путешествовала в пространствах его памяти, отыскивая и распознавая в ней живые ориентиры вроде этих бескрайних чеховских слов: «Если бы знать!..»
   Она была сердита на него за то, что он бросил маму, но он близок был ей, весь близок, она понимала его глубоко, до самых уголков его бурного нутра, и даже то, что он бросил маму, было ей понятно.
   Она чувствовала его всем своим детством. Сильная это была связь, сильная и непреложная.
   А с Длугачем такой связи не было. И быть не могло. Конечно, глупо сравнивать связь, которая возникает у взрослой женщины с мужчиной, с ее детской душевной связью с отцом. Да и никакая связь, присущая твоему детству и всему твоему существу, не может повториться во взрослой жизни, и в связях твоих любовных тоже, и незачем ожидать невозможного. Но что ж поделать, если наградила тебя природа этим ненужным качеством – максимализмом его назвать, что ли? Что поделать, если не можешь ты жить с человеком, который смотрит на тебя с ненавистью из-за того, что будоражат тебе сердце «Охотники на снегу», и не верит, что они правда тебе его будоражат?..
   – Я поеду? – неуверенно произнес папа, поднимаясь с балконной ступеньки.
   – Как хочешь.
   – А ты… – Он помедлил, глядя на Киру.
   – Что?
   – Ты не хочешь с ней познакомиться?
   – С кем? – не поняла Кира.
   – С Наташей. С которой я… теперь живу.
   – Не вижу необходимости.
   – Ты умна и жестокосердна, – вздохнул папа.
   – Обычно так и бывает.
   – Не обязательно.
   – Мне есть в кого такой быть.
   – Если только в меня. Про маму говорить нечего, а бабушка при всем ее уме жестокосердной не была. Ну, пока. Не помнишь, во сколько электричка?
   Она отрицательно покачала головой. Папа чмокнул ее в макушку и пошел по примятой траве к дороге.
   Его слова о жестокосердии все же задели Киру.
   «Мы с Длугачем из-за этого расстались?» – подумала она.
   Она обо всем сейчас думала через призму своего расставания с ним. Слишком мало времени прошло, чтобы это могло уйти из ее постоянных размышлений.
   Ответа она не знала. Может быть, просто не могла уловить его, этот ответ, среди своих роящихся мыслей?
   Часть этих мыслей были воспоминаниями. И как только Кира вошла наконец в дом, они обвили ее плотным облаком.
   Вот здесь, в большой комнате на первом этаже, ставили рождественскую елку. Бабушка не мешала никому праздновать Новый год, притом не только по европейскому календарю, но и по восточному, однако сама отмечала лишь Рождество, как в семье ее родителей было заведено. Елку украшали не шарами, а ангелами, и весь Рождественский сочельник в дом приходили люди, чтобы читать стихи. Это было ошеломляюще и странно, но сама бабушка ничего странного в этом не находила.
   – На Рождество всегда бывали колядки, – говорила она. – Тому осталось миллион свидетельств, у Льва Николаевича – самое яркое. Все пели колядные песни. А теперь пусть читают стихи. Такое у нас колядование.
   Сидя у бабушкиной елки, Кира прослушала, кажется, весь мировой поэтический репертуар – среди гостей немало было таких, что читали Верлена по-французски и Киплинга по-английски. Но все же бабушка особенно ценила чтение рождественскими посетителями стихов собственного сочинения. И Кире всегда было ужасно жалко, что она стихов не сочиняет, потому что не умеет складывать рифмы. Можно было, правда, писать верлибры, но бабушка говорила, что это не стихи, а шарлатанство.
   Кира запомнила последнее бабушкино Рождество. Ангелина Константиновна истаяла к старости, сделалась прозрачной, как крылья у елочных ангелов. Когда она сидела в кресле у елки, Кире казалось, что она видит, как бабушкина душа перемещается в пространстве комнаты – между ангелами на ветках, между потемневшими бревенчатыми стенами.
   И почему вдруг это вспомнилось ей сейчас, после папиных слов о жестокосердии? Непонятно.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация