А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опыт нелюбви" (страница 19)

   Глава 5

   – А сегодня, смотри, про Чарли Чаплина!
   Кира взяла с подушки листок и прочитала текст на английском, короткий и забавный. Чарли Чаплин останавливался в отеле «Империал», и очередная история на ночь была посвящена курьезам, которые с ним здесь происходили.
   Такие истории Кира читала каждый раз перед сном. К ежевечерней шоколадке, которую горничная клала на подушку, когда разбирала на ночь постель, прилагалась страничка с рассказом о ком-нибудь из знаменитых постояльцев «Империала» – о Вагнере, Бисмарке, Саре Бернар… Не было, кажется, в последние сто лет ни одного сколько-нибудь известного человека, который, приехав в Вену, не остановился бы в этом старинном дворцовом отеле на Ринге.
   Кира потому и выбрала «Империал»: приятно было сознавать, что сидишь, может, в том же кресле, в котором Вагнер сидел.
   Длугач, правда, отнесся к этой мысли скептически – поинтересовался, когда жил Вагнер, и заметил, что с тех пор кресла наверняка поменяли, а если не кресла, так хоть обивку на них. Но Кире казалось, что и кресла остались те же самые, и даже обивка. От всей обстановки «Империала» во дворце Вюттембергов веяло таким тускловатым благородством, все здесь было отмечено такой неброской утонченностью, что в подлинности кресел сомневаться не приходилось.
   Сегодня они с Длугачем вернулись в отель поздно: ходили в Музей истории искусств, а потом там же ужинали. Еще в Москве Кира прочитала, что посетители, которые заказывают ужин в музейном ресторане под куполом, могут оставаться допоздна и, значит, бродить по залам почти что в одиночестве.
   Конечно, она такой ужин заказала. Из-за «Охотников на снегу».
   Кира никогда не могла объяснить, чем будоражит ей сердце эта картина, которую она и видела-то ведь только в репродукциях. Вроде не была она таким уж природным человеком, чтобы смотреть не отводя глаз на снег в зимних сумерках, и на бледно-зеленый лед пруда, и на охотников, возвращающихся домой с добычей, и на крыши старых домов под низким зимним небом…
   Мысль и чувство сливались в ней воедино, когда она смотрела на эту картину. Кира с удивительной, пошаговой почти последовательностью ощущала, как происходит этот процесс в самой глубине ее существа, и слияние неясной, но сильной мысли с неуловимым, но столь же сильным чувством вызывало в ее душе такой мощный резонанс, такой какой-то могучий аккорд, что слезы подступали к горлу.
   Она стояла перед брейгелевской картиной и молча смотрела на то, что в этой картине происходит. На эту особенную, необъяснимую жизнь, в которой природа и дух нераздельны.
   В зале не осталось уже никого, тишина была пронзительная.
   Кира с трудом отвела взгляд от «Охотников», оглянулась. Длугач стоял у выхода из зала, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на нее со странным выражением.
   – Иду, иду, – поспешно сказала она. – Проголодался?
   Он не ответил и молча вышел из зала. Кира пошла за ним, в дверях еще раз оглянулась на «Охотников», снова остановилась, задержалась еще на минутку и нагнала его только на парадной лестнице.
   За ужином он выглядел мрачным, но она отнесла это на счет того, что не очень-то хорош оказался этот ужин – шведский стол в плотной толпе людей. В Вене явно можно было найти более интересный ресторан, чем этот, и, конечно, она должна была это сделать.
   – Может, в другое место пойдем? – предложила Кира.
   – Зачем? – Он пожал плечами. – Я сыт.
   Аппетит у него был отменный, но и венский шницель, свисающий с краев огромной тарелки, не оставлял сомнений в том, что таким куском мяса в панировке действительно можно наесться.
   Они сидели друг против друга за столом, под высоким музейным куполом, и молча думали каждый о своем. Было в этом что-то гнетущее.
   «Зачем он затеял эту поездку? – Кира взглянула на Длугача. На его лице было лишь отчуждение. – Или это я ее затеяла?»
   – Надо было нам в другой какой-нибудь город поехать? – полувопросительно проговорила она.
   – Да нет. Какая разница? – с непонятной интонацией ответил он.
   Молчание снова повисло между ними. Кира не знала, чем его объяснить и чем развеять.
   До этого вечера ей казалось, что они проводят время хорошо. В Вене было так много тайного очарования, что открытия происходили буквально на каждом шагу, и все они были захватывающе интересны.
   Однажды она заметила в массивно-кружевной, похожей на старинный домик уличной афишной тумбе малоприметную дверку.
   – Вить, смотри! – с интересом сказала Кира. – Как ты думаешь, куда эта дверка ведет?
   Он пожал плечами и промолчал. Потом все же ответил нехотя:
   – К ведрам и швабрам. Их в тумбе держат.
   Но Кире такое объяснение показалось слишком обыденным. Ну не подходило оно к этому загадочному домику! Она подошла к фиакру, стоящему на площади у собора Святого Стефана, и спросила про афишную тумбу у кучера; почему-то показалось ей, что он должен это знать.
   – Видишь! – радостно воскликнула она, возвращаясь к Длугачу, который к фиакру сопровождать ее не стал. – И никакие совсем не швабры! Под всем городом старинные катакомбы. И если в эту афишную тумбу войти, то можно в них спуститься. И там, может, есть призраки. – Кира говорила это и чувствовала, как ее охватывает детский восторг. – И, может, прямо оттуда один призрак и вышел, и стал Фантомом Оперы!
   Она поняла, в чем тут дело! Венский быт не приземляет жизнь, потому что за ним стоит загадка или по крайней мере мощная традиция, вот что она поняла. Нет здесь случайных, ни с чем не связанных и ни в чем не укорененных явлений. Возносилась и обрушивалась империя Габсбургов, войны сотрясали Европу, а венское время текло непрерывно, одним сплошным потоком.
   В другой раз Длугач задержался в номере, а Кира ожидала его внизу и пролистывала альбом по венской истории, лежащий на столике в вестибюле отеля.
   – Витя, – сказала она, когда он наконец спустился, – давай тебе рубашки на Шпигельгассе закажем?
   – Какие рубашки? – спросил он.
   – Там есть ателье, и здесь вот, видишь, написано: если сшить у них рубашку, то можно потом хоть сто лет заказывать к ней новые воротнички и манжеты. И мерки твои все будут там храниться, и они будут тебе все что хочешь шить, можешь даже не приезжать. Это всегда так было, понимаешь?
   Все-таки Кира не могла найти такие слова, которые объясняли бы то, что она чувствовала здесь во всем, и в этих рубашках тоже, – надмирную эту респектабельность, которая одухотворена так мощно, что имеет отношение уже не к вещам только, но к жизни в целом, как она есть.
   Но, в общем, ничего объяснять было и не нужно. Длугач понимал толк в хорошей одежде, поэтому в ателье на Шпигельгассе пошел без особых объяснений. Кире показалось, что ритуал снятия мерок и заказа рубашек он воспринял даже с интересом.
   И когда она упомянула, что хочет купить себе на память об этой поездке точно такую же заколку-звезду, какую носила в прическе венская принцесса Элизабет, портреты которой красовались повсюду, будто бы она жила не сто лет назад, а прямо сейчас, – он попросил, чтобы заколку-то она выбрала сама, потому что он не знает, что за звезда такая, но это был бы от него подарок.
   – Хоть что-то толковое в Вене твоей сделаю, – заметил он, расплачиваясь за бриллиантовую заколку в маленьком, с виду неприметном ювелирном магазине.
   Хозяин этого магазина был правнуком того самого ювелира императорского двора, который сделал те, первые заколки для принцессы.
   – А что, по-твоему, в Вене бестолкового? – удивилась Кира.
   – Да всё. Немцы – те хоть воевать умеют, а австрияки вообще ничего.
   – Глупости ты какие-то говоришь! – возмутилась она.
   – Не глупости. – Он посмотрел искоса и исподлобья. – Немцы много чего полезного изобрели. Двухэпитрахоидный ванкель, например.
   – Что-что они изобрели?! – поразилась Кира.
   Она представила весь огромный массив полезного и прекрасного, что изобрели немцы, да и, как Длугач выразился, австрияки тоже, и его слова показались ей на фоне этого массива такими смешными, что она прыснула.
   – А чего ты хихикаешь? – пожал он плечами. – Двухэпитрахоидный ванкель. В каждом моторе есть. В «Жигулях»-«копейке» тоже.
   Какими путями идет его мысль, на чем она задерживается, что ему кажется важным – никогда ей этого не понять! Да и надо ли ей это понимать?
   Заколка принцессы Элизабет сияла, как настоящая звезда, по дороге из ювелирного магазина зашли еще в кондитерскую «Альтман и Кюне» и купили конфеты ручной работы, которые им уложили в бонбоньерку, сделанную в виде игрушечного комода с выдвижными ящичками… Так все это было красиво, такая елочная была во всем этом радость, что Кира то и дело улыбалась, и на душе у нее было так легко, как бывало, пожалуй, лишь в детстве.
   И только когда вернулись в отель, к концу этого длинного, полного милых радостей дня она осознала, что Длугач мрачен и нисколько не радостен.
   – Прочитать про Чарли Чаплина? – спросила она, взмахивая листком, который взяла со своей подушки. – Или про Хрущева. – Она взяла второй листок, с его подушки.
   – Не надо.
   Он пошел в ванную. Кира недоуменно пожала плечами, вынула из шкафа белый махровый халат и села на край разобранной постели, ожидая своей очереди принять душ.
   – Витя, – сказала она, когда Длугач вышел из ванной, – ну что ты такой мрачный весь день? Что такого сегодня случилось?
   – Да ничего не случилось! – раздраженно бросил он. – Что ты вечно лезешь ко мне?
   Упрек был несправедливый и обидный. За все время их близости Кира не задала ему ни единого вопроса, который мог быть им воспринят как назойливый; за это она могла ручаться.
   Упрямство охватило ее в ответ на его раздражение.
   – Если тебе не нравится Вена, можем хоть завтра уехать, – сказала она.
   – А чего она должна мне нравиться, твоя Вена? – вдруг взорвался он. – Чего я тут перед тобой притворяться должен?!
   – В чем притворяться? – опешила Кира.
   – Показуха эта вся – зачем? Ну, картина, ну, конфеты… Чем эти конфеты от «Белочки» отличаются, можешь ты мне объяснить? Зачем воротник на рубашке перешивать, когда проще новую купить? Что тебя во всем этом так завораживает?
   Он стоял посередине комнаты, халат на нем распахнулся, открыв перед Кирой все его широкое тяжелое тело, и капли воды, оставшиеся после душа, казались на этом теле тяжелыми тоже…
   Она растерялась от его слов и, главное, от злобы в его голосе. Это даже не злоба была, а какая-то пещерная ненависть. Да, именно что пещерная, точное слово!
   «Мне не хочется ничего ему объяснять, – вдруг поняла она. – Да и разве можно ему объяснить… все это?»
   Целая жизнь простиралась за словами «все это». Не только ее жизнь, но и та, которая была задолго до нее, из которой она появилась на свет, с которой чувствовала себя связанной бессчетными невидимыми нитями.
   Эта неожиданно пришедшая мысль была такой ясной, что не нуждалась даже в том, чтобы быть проговоренной.
   – Мне показалось, что тебе, наоборот, должно быть это интересно, – все же произнесла она. И добавила: – Хотя бы интересно.
   – Тебе показалось, – отрубил Длугач. – Я же видел, как ты на картину эту сегодня смотрела. Ты же себя подстегивала, подговаривала: мне нравится, нравится, так оно положено, чтобы эта картина нравилась!.. А кем положено – сама не объяснишь. И, главное, почему положено.
   Его раздражение наконец передалось ей, и передалось настолько, что она не стала больше сдерживаться.
   – Мне совершенно все равно, что и кем положено, – сузив глаза, сказала Кира. – А почему мне нужна эта картина, объяснить я могу и сама.
   – Ну?
   У него глаза стали ей в ответ уже просто точками. Стальными острыми точками ненависти.
   – Потому что она не при мне появилась и не при мне исчезнет, – глядя в его ненавидящие серые глаза, сказала Кира. – Чехов уже давным-давно это объяснил. – И, не заботясь больше о том, что может вызвать у него насмешку, она произнесла четко и раздельно: – Он сказал, что в жизни, даже в самой пустынной глуши, ничто не случайно, все полно одной общей мысли, все имеет одну душу, одну цель, все часть одного организма, чудесного и разумного. А случайно это все только для того, кто и свое существование считает случайным! – Она помолчала и добавила: – Я не считаю свое существование случайным. А ты – не знаю, не понимаю! Ничего я в тебе так и не понимаю. И, Витя… – Кира помедлила, но все-таки сказала: – И не хочу понимать. Мы с тобой разные существа. Свела нас зачем-то жизнь, зачем – не знаю. А теперь – разводит.
   И, не глядя больше на Длугача, Кира пошла к выходу из номера. Только у двери она заметила, что до сих пор держит в руках белый махровый халат с вензелем «Империала». Она положила халат на резную табуреточку у вешалки и вышла не оглянувшись.
   На Ринге было так тихо, как будто не бульвары это в самом центре города, а Венский лес в предгорьях Альп.
   «Не успели мы в Венский лес съездить, – подумала Кира. – Жаль».
   Она многого не успела увидеть в Вене. И поняла вдруг, что сожалеет обо всем этом, не увиденном, больше, чем о расставании с Длугачем.
   «Мы точно расстаемся?» – спросила она себя.
   И ответила:
   – Да. Без сомнения.
   Улица была пустынна, поэтому Кира произнесла это вслух, и даже громко.
   И как только прозвучали эти слова, она почувствовала такую легкость, словно воздух, чистый, острый воздух осенней Вены всем своим живым составом хлынул ей в легкие.
   «Долг, жалость… Не может это держать людей вместе. И незачем мне себя обманывать. И его тоже. Он не заслужил, чтобы я его обманывала».
   Она шла медленно, листья шелестели у нее под ногами. Скользнул мимо в темноте одинокий велосипедист, мелькнули огоньки на колесах – будто всадник пролетел или легкий призрак. Фантом Вены.
   «Все скажут: с ума сошла – такой мужчина, за счастье должна считать!.. Да кто такое скажет? Люба, что ли, или Сашка? Даже Царь, наверное, ничего такого не сказал бы, если б я с ним советоваться вздумала».
   Кира не особенно посвящала друзей в перипетии своей личной жизни, хотя об ее отношениях с Длугачем они, конечно, знали. Сашка поддразнивала, Люба давала советы, из которых Кира, впрочем, не извлекала толку, Федор… Царь в своих редких письмах на эту тему не высказывался – вряд ли его интересовали такие тонкости. И никто из них, конечно, не стал бы говорить, что она должна зубами вцепиться в «такого мужчину».
   Эта мысль почему-то ободрила Киру. Словно детство подмигнуло ей подбадривающе.
   Она шла, шла и незаметно дошла до Оперы. Вспомнила, как Длугач сказал два дня назад, когда они пришли сюда на «Иоланту», что он ожидал большего. Кира даже удивилась: надо же, какой ты знаток оперы, оказывается! А он объяснил, что имеет в виду зал – тот выглядит каким-то потертым. Кира тогда обиделась, как будто он назвал потертой ее, а не Венскую оперу, и принялась объяснять, что этот зал являет собою искусство в самом чистом его виде…
   Сейчас ей было стыдно об этом вспоминать, а почему, она не понимала.
   Было во всем этом – в его насмешке над тем, чего он не в силах понять, в ее попытках объяснить ему то, что в двух словах объяснить невозможно, – что-то неправдоподобное. Или неправдивое? Но ведь она не обманывала его ни в чем, откуда же вдруг взялось у нее ощущение неправды, басенной какой-то фальши собственных слов, обращенных к нему?
   Эти мысли окружили ее осторожно и назойливо, как паутина, и Кира поспешила их отогнать.
   Решение было принято, и как она ни вглядывалась в себя – не находила сожаления ни в сердце своем, ни в разуме.
   Разум ее вообще был рационален чрезвычайно, поэтому начал уже работать в практическом направлении: Кира задумалась, где ей переночевать. Размышления эти были неприятны тем, что поиски ночлега должны были начаться с возвращения в номер. Как ни крути, а это неизбежно, потому что она выскочила на улицу без денег и документов.
   «И что в этом, собственно, такого? – подумала Кира. – Придешь, вещи соберешь… Бросится он на тебя, что ли? Да нет, молча будет смотреть, как ты собираешься».
   Сколько бы она ни говорила Длугачу, что не понимает его, предсказать его поведение в этой ситуации было возможно.
   Но не по себе ей становилось, когда она представляла, как собирает вещи под его пристальным взглядом. Даже если он в другую комнату выйдет – номер просторный, с аркой, – все равно неприятно.
   Ладно! Какой толк откладывать то, чего все равно не можешь избежать? Кира взглянула последний раз на подсвеченную Оперу и повернула обратно.
   Парадная лестница начиналась в «Империале» прямо у стойки портье.
   Длугач спускался по ней, и Кира увидела его сразу, как только открыла входную дверь. Он был еще на самом верху этой широкой дворцовой лестницы, он шел по ней один, и, глядя на него снизу, Кира подумала, что точно так выглядел принц Вюттембергский, когда выходил отсюда, из своего дворца. Они же мало напоминали сказочных эльфов, эти принцы Австро-Венгерской империи. Вот такие и были – широкие, высокие, – и ступали по своим парадным лестницам тяжелой поступью.
   – Я сумку заберу, – сказала Кира, дождавшись, пока Длугач сойдет с последней ступеньки.
   Он посмотрел на нее безучастно – ни следа недавней ненависти во взгляде.
   – Зачем?
   Голос был холодный, безучастный тоже.
   – Там деньги и документы.
   – Я снял другой номер, – сказал он. – Себе.
   И, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, направился к стойке портье. Наверное, он договорился о номере для себя по телефону и теперь шел его оплачивать.
   Все его действия были так очевидны, что, казалось, других и предпринять нельзя. Но это становилось понятно уже после того, как эти действия бывали им предприняты; угадать их наперед было невозможно. Кира и не угадала – зря была так самонадеянна.
   – Иди спать, – сказал он, заметив, что она медлит. – Спокойной ночи.
   «Значит, я правильно решила, – подумала она. – Он тоже понял, что мы расстаемся. И ладно!»
   Но лада не было у нее в душе. Что-то во всем этом было не так, а что, она не понимала.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация