А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опыт нелюбви" (страница 17)

   Глава 2

   – Теперь понимаешь, что он не вернется?
   В слезах мамины глаза казались огромными, как в линзах. Когда-то бабушка говорила, что Кире следовало бы взять от мамы не самоотверженность, а размер глаз. Никакой самоотверженности Кира в себе не замечала – с чего бабушка это выдумала? – а глаза, да, неплохо было бы, если бы они у нее были хоть вполовину маминых. И не простенького каре-пестренького цвета, а вот такие, ярко-голубые.
   Кира бросила папину записку на стол.
   «И почему он артистом не стал только?» – сердито подумала она.
   С такой потребностью демонстрации своего нутра, какая была присуща папе, актерская профессия подошла бы ему безусловно.
   В прощальной записке были подробнейшим образом описаны все чувства, которые он испытывал еще недавно и испытывает теперь: разочарование в себе, тоска, которую, он считал, уже невозможно преодолеть, и вдруг встреча, переменившая всю его жизнь, и душевный подъем, и сильнейшая нежность к этой девочке, которая… Ну, и прочее в том же духе. Сюжет пошлейшей мелодрамы, стиль классического романа.
   – Папа хорошо знает признаки жанров, – зло проговорила Кира.
   – При чем здесь жанры? – Мама посмотрела на нее так, что Кире захотелось выть волком. – Это должно было случиться. Я знала, понимала… Я сама виновата! Я же видела, что его тоска переходит в отчаяние, в безнадежное уныние, и…
   – Мама, хватит анализировать его тонкую душу, – поморщилась Кира. – Если ты в чем и виновата, так только в том, что полностью погрузилась в это болото. Нет, ну это же фарс какой-то, ей-богу!
   – Со стороны это выглядит фарсом, я понимаю. Но я-то не в стороне. Это моя жизнь. Она прожита так, как прожита. Другой не будет. А эта – кончена.
   Отчаяние, с которым она это произнесла, было таким неподдельным, что Кира насторожилась.
   – Что значит кончена? – спросила она.
   Мама молчала, глядя перед собою невидящим взглядом.
   – Да вернется еще, – неуверенно сказала Кира. – Мало ли он уходил?
   – Он собрал все свои рукописи, даже студенческие, – бесцветным голосом проговорила мама. – Раньше и рубашек не брал, уходил в чем был. А теперь – всё до последнего листочка. Он всю свою жизнь у меня отнял и ей отдал.
   Она посмотрела на Киру с таким удивлением, точно видела ее впервые. Таким же удивленным взглядом обвела комнату, будто не здесь прошла большая часть ее жизни.
   – Ты что? – испуганно спросила Кира.
   И вдруг мама упала на пол и закричала. Это было так страшно, что Кира чуть сама рядом с ней не грянулась. Но не грянулась все-таки, а только присела и, схватив ее за плечи, попыталась поднять, посадить, помешать ей биться головой об пол.
   – Что я натворила с собой, что?! – кричала мама. – Дочка, милая, прости хоть ты меня!
   – Мама! – Кира пыталась перекричать маму, словно это могло ее успокоить. – Что ты говоришь, сама подумай!
   – Я же ничего не видела, ничего в жизни! Все мимо меня прошло! – Она села на полу, схватила Киру за руку так, что та поморщилась от боли, и заговорила сбивчиво, лихорадочно: – Из Владивостока уехала – о родителях думать забыла. Позвоню по праздникам, поздравлю – и все. Похоронила их по очереди – как и не было! Скорее к нему – как он там без меня? Ты родилась – другая бы радовалась, ведь ребенок, счастье, а я только и вычисляю: как бы так извернуться, чтобы ребенок от него меня не отвлекал, не мешал бы мне Ленечке драгоценному внимание уделять? Это про собственное родное дитя! Учебу бросила, к работе одно требование – чтоб платили побольше, а то у Ленечки комплексы, что мы без денег сидим, и чтобы без командировок, а то кто ж будет в муженьке жизнерадостность возбуждать, если я по командировкам стану мотаться?.. У меня даже любовника никогда не было! – воскликнула она. – Ни одного, ни самого завалящего! На работе все рассказывают, как про обычное дело, а я только ужасаюсь, как ханжа последняя: да как же это можно мужу изменить?! Доужасалась! Все мимо меня прошло, все! Жизнь как сон.
   Эти последние слова она произнесла уже спокойнее. Как будто черту подвела.
   – Ну все, все. – Кира вздохнула с осторожным облегчением. Все-таки хорошо, что мама все это из себя выплеснула, хоть и перепугала ее так, что руки дрожат. – И почему ты решила, что жизнь мимо тебя прошла? Тебе пятьдесят лет всего. В наше время это, к твоему сведению, считается молодость.
   – При чем здесь время? – Мама улыбнулась жалкой улыбкой. – Для кого-то, может, и молодость. А у меня никаких желаний. Никаких. Растратила я и желания свои, и силы. Впустую, как оказалось.
   – Ничего не оказалось, – сердито сказала Кира. – И ничего не впустую. Ты же живая, ну и все у тебя еще будет. Я у тебя есть, в конце концов.
   – Ты… – Мама вдруг обняла Киру и, быстро прижав к себе, поцеловала. – Ты у меня только чудом такая выросла.
   – Какая – такая? – пожала плечами Кира.
   – Свекровь-покойница мне всегда говорила, – не ответив, сказала мама. – Говорила: Лена, ты уничтожаешь для Киры саму возможность нормальной жизни в будущем.
   – Ну да! – удивилась Кира. – Бабушка такое говорила?
   – Да, – кивнула мама. Она наконец поднялась с пола и пересела на диван. Кира села рядом с ней. – Она считала, ты на меня насмотришься и замуж не захочешь. А если выйдешь, то кучу ошибок наделаешь, потому что я тебя ничему не научила.
   «В общем, так оно и есть. Почти так», – подумала Кира.
   А вслух сказала:
   – Да ну, глупости. Всему ты меня научила. Длугач от моего борща в полном восторге.
   О том, что борщ у нее получился только с третьей попытки, когда она приготовила его по специально купленной поваренной книге, потому что просто так, без книги, готовить ничего не умела, Кира благоразумно умолчала. В конце концов, разве мама виновата, что за время своего затянувшегося девичества она научилась только делать омлет по рецепту повара Эскофье, да и то лишь потому, что ей нравилась его изысканная идея, освященная именем Сары Бернар?
   – Он тебя не обижает? – вздохнула мама.
   – Меня трудно обидеть, – усмехнулась Кира. – Я умею за себя постоять, ты же знаешь.
   – Знаю. – Она снова вздохнула. – Но ты слишком бескомпромиссная. Мужчин это раздражает.
   – Его не раздражает, – ответила Кира.
   На самом деле она не знала, как относится Длугач к бескомпромиссным женщинам. В ее работу он не вмешивался – в этом не было необходимости. А вне работы… Она просто уходила от таких положений, в которых могли бы проявиться ее бескомпромиссность и прочие подобные качества.
   – Я сегодня к нему собиралась, – осторожно произнесла она. – Он заболел.
   – Иди, Кира, иди. Делай как знаешь. – Мама пригладила растрепавшиеся волосы. – Ничего со мной не случится, не волнуйся. Я себя слишком презираю, чтобы что-то с собой сделать, – невесело усмехнулась она. – Валерьянки выпью и усну. Что мне еще остается?
   – Я еще побуду с часок, – сказала Кира. И, чтобы мама не стала возражать, объяснила: – Морс клюквенный сварю. У нас же клюква есть? При гриппе хорошо. В Кофельцах все варили.
   Тетя Мария, Федькина мама, говорила, что во время болезни надо пить как можно больше клюк-венного морса. И все ее слушались – осенью запасали клюкву, а потом всю зиму варили больным детям морс. Мария Игнатьевна Кузнецова была детским врачом от бога.
   – Не волнуйся, Кира, иди, – повторила мама. – Живи, как тебе надо, на меня не обращай внимания. А морс вон готовый в холодильнике. Мне вчера показалось, папа недомогает как-то, я и сварила… Забери его, пожалуйста.

   Глава 3

   Когда Кира открыла входную дверь, Длугач вышел из комнаты в прихожую. Он был в спортивных штанах и без майки. Кира увидела, что его голые плечи пылают жаром.
   – Ну зачем ты встал? – сказала она. – При температуре надо лежать. А то сердце надсадишь.
   – Надсадишь? – усмехнулся он. – Интересно говоришь.
   – Это не я – бабушка так говорила.
   – Надо было тебе дома сегодня оставаться. Зря я тебя к себе выманил.
   – Что я, мышь?
   – Почему мышь?
   – Это ее из норки выманивают.
   – Ну, не выманил – позвал. Не сообразил, что заразный.
   – Я маску надену, – улыбнулась Кира.
   Она осторожно поставила на пол пакет, в котором была трехлитровая банка с клюквенным морсом, и сняла плащ.
   Их с Длугачем жизнь невозможно было назвать ни раздельной, ни совместной. После минской поездки он привез ее в эту квартиру прямо из аэропорта, и весь день, и всю ночь, благо были выходные, они не выбирались из постели. Это было для Киры так непривычно, так тягостно, так болезненно даже и так чрезмерно, что она еле сдерживалась, чтобы не вылететь из кровати пробкой. Но он ее не отпускал, и она ему не перечила, главным образом потому, что не хотела, чтобы он заметил ее непривычку к любовным утехам.
   Но когда в воскресенье вечером Кира сказала, что ей надо привести себя в порядок перед работой, – Длугач не возразил. Смотрел, как она одевается, жевал хлеб – ресторанный обед, который он заказал по телефону, был давно съеден, а другой еды в доме не нашлось – и не пытался ее удержать. Не пытался даже спросить, когда она придет снова. Да и не предлагал ей прийти к нему снова.
   Все это уязвило Киру так, что она вышла из его квартиры – то есть не его, а съемной и унылой, – даже не оглянувшись. Но стоило ей оказаться дома, как уязвленность ее прошла, и она просто осознала, что поступила совершенно правильно, не оставшись у Длугача.
   С каким облегчением погрузилась она в горячую ванну, и даже не столько в ванну, сколько в уединение! Все-таки тридцать лет не восемнадцать, все привычки уже сложились, приладились к собственной душе – наступила гармония. Может, потому про ее возраст и говорят: лучшие годы. И почему она должна жертвовать этими лучшими своими годами, да пусть даже только обыденными своими привычками? Потому что некоему мужчине удобно иметь ее у себя под боком? Да, кстати, и неизвестно, удобно ли это ему, он ведь не посчитал нужным высказаться на эту тему…
   Таким образом Кира рассуждала весь вечер воскресенья и весь день понедельника.
   Вернее, в рабочий день она не очень-то об этом рассуждала. Ей просто не до посторонних рассуждений было перед выходом первого номера ее газеты. Была суета, волнение, потом всей редакцией отслеживали отзывы на явление своего детища, потом поехали в ресторан, где Длугач решил отметить событие…
   В ресторане, сразу после ужина, когда началась болтовня и танцы, он подошел к Кире и за-явил, что хочет ее страшно, что не выдержит больше ни часа, а потому они должны немедленно ехать к нему.
   Так и сказал, стоя перед ней с бокалом коктейля:
   – А то не выдержу, прямо тут на тебя наброшусь.
   И бокал при этом поставил на барную стойку, как будто руки освободил.
   – Ты что? – Кира даже отшатнулась от него испуганно. – Как подросток!
   – Да вот так вот. – Он пожал плечами. – Зацепила ты меня, говорил же тебе. А чем – сам не понимаю. Поехали, а?
   Со стороны их общение выглядело, наверное, вполне светски. Длугач вообще выглядел в дорогих интерьерах органично, и костюм отлично сидел на его большой тяжеловесной фигуре, которую Кира с первого взгляда назвала про себя лесной, и был какой-то особенный шарм в резком сочетании природной его натуры с утонченным антуражем городского быта. А ей к этому вечеру Люба сшила такое платье, в котором она выглядела не хуже Золушки после визита феи, поэтому чувствовала себя непринужденно, именно что светски.
   И вот при этом светском разговоре, при этом разноцветном коктейле, при зеркалах и бронзе дорогого ресторана он стоял перед нею все равно что голый и обещал наброситься на нее немедленно, и не было никаких причин сомневаться в том, что он именно так и сделает.
   Сначала она растерялась, потом рассердилась, а потом… Потом она почувствовала, что его желание передается ей, да и не передается даже, а перебрасывается на нее, как перебрасывается с дерева на дерево огонь лесного пожара.
   – Поедем, – сказала она.
   Сочетание в собственной душе готовности быть с ним постоянно и желания так же постоянно отстраняться от него поразило Киру. Прежде она не знала в себе таких противоречивых сочетаний. Но ведь и вся ее жизнь стала теперь совсем не такой, как прежде. Значит, надо прислушиваться к новым своим желаниям и приводить жизнь в соответствие со своей обновленной природой.
   Поэтому когда той ночью она наконец выбралась из постели и начала одеваться, и Длугач, лежа в кровати, глядя на нее с непонятным выражением, сказал: «Оставайся у меня», – она обернулась к нему от зеркала, в которое, причесываясь, смотрелась, и, помедлив, ответила:
   – Сегодня останусь. Но совсем – не получится. Извини.
   Он промолчал. Но взял ее за руку, притянул к себе и снова снял с нее платье, которое она только что надела. Значит, счел ее решение приемлемым для себя.
   И так это длилось уже больше года, и теперь, осенним вечером, Кира надевала тапки в его прихожей, а он смотрел на нее блестящими от температуры глазами.
   – Ты хоть что-нибудь ел? – спросила Кира.
   – Не хотелось. Лихоманка чертова с самого утра бьет, ни аппетита, ничего. Надоело уже.
   Кира приложила ладонь к его лбу. Конечно, температура, и высокая. Может, сорок опять.
   – Давай «Скорую» вызовем? – предложила она.
   – Нет. – Он помотал головой и сразу поморщился: наверное, движения доставляли ему боль. – Я таблеток, если честно, не пил еще.
   – Нет, ну вы посмотрите на него! – возмутилась Кира. – Не царское это дело, таблетки?
   – Да выпью, выпью. – Он примирительно положил ей на плечо тяжелую пылающую руку. – Тебя ждал.
   – Я-то при чем к таблеткам?
   – А чего их зря пить? – объяснил Длугач. – Теперь вот и наглотаюсь. Температура пройдет – хоть пообщаемся с тобой по-человечески.
   Что ж, рациональность его ума была ей так же известна, как и его склонность к неожиданным решениям.
   – Ложись, пожалуйста, – вздохнула Кира. – Я тебе сейчас морс налью.
   Он не ошибся: после таблеток температура у него действительно спала как раз к тому времени, когда Кира пришла из ванной, чтобы лечь рядом с ним в кровать.
   Темное мокрое пятно расплылось вокруг его головы по подушке.
   – Ты же мокрый насквозь, – заметила она. – Смотри, и лоб, и плечи!
   – Ага, и все остальное. – От того, что температура спала, он повеселел. – Сама потрогай.
   – Витя, пусти! – воскликнула Кира. – Тебе сейчас нельзя! Правда, для сердца тяжело.
   – Это всегда можно.
   Он уже втащил ее на кровать и, отбросив одеяло, усадил себе на живот. Его желание было очевидным. Вот ведь и грипп его не берет! Неутомимый любовник.
   А ей не хотелось сейчас никакой любви. Вот у нее-то на сердце действительно было тяжело после всех событий этого вечера. Но Длугача это явно не интересовало.
   «Все рассчитал, таблетки вовремя принял, чтобы температуру точно к ночи сбить, – ну как такому откажешь?» – подумала Кира.
   Она и не предполагала, что так легко приспособится к его желаниям. Правильно все-таки решила не жить с ним общим домом, выгородить себе пространство для самостоятельного, отдельного существования. Именно из-за этого в том пространстве, где они существуют вдвоем, ее не угнетает его властность. А иначе неизвестно, что у них получилось бы.
   – Ты почему сегодня такая? – спросил Длугач, когда его желание было удовлетворено и, отпустив Киру, он лег рядом с нею на мокрую свою подушку.
   Не только его подушка была мокрая от пота, но и одеяло, и простыня. Он был очень телесный во всем, и в болезни тоже.
   – Так. Вечер неприятный был, – ответила Кира. – Давай-ка я постель поменяю.
   Она хотела встать, но он удержал ее за плечо и спросил:
   – Почему неприятный?
   – Сначала из-за Матильды, – нехотя объяснила Кира. Не любила она вываливать на кого бы то ни было свои заботы. – Это мой рекламный директор.
   – И что Матильда?
   – Взбеленилась вдруг из-за Кожогина. Ну, знаешь, холдинг «Сиреневый туман»? – Длугач кивнул. – Он перестал платить за рекламу. Я терпела-терпела… А вчера в одном ток-шоу Кожогина увидела. Я его, конечно, и наяву видала, но тут как-то… Смотрю и думаю: какой же он жалкий фигляр, и не то что жалкий, а гнусный какой!
   – Кожогин – мутый тип, – согласился Длугач. – Гнойный.
   – На всю студию орет, в драку лезет, печеньем шыряется – там на ток-шоу непринужденную обстановку имитировали, чаем поили гостей. Правду говорят, телевизор человека лучше рентгена насквозь просвечивает. И так мне вдруг ясно в голову пришло: а за какие, собственно, заслуги я должна вот этому ничтожеству его бизнес бесплатно рекламировать? Он же наглец абсолютный – за рекламу не платит и еще насчет интервью ко мне подкатывается! В общем, сегодня говорю: с Кожогиным больше никаких контактов. А Матильда мне такую сцену устроила! Нет, я понимаю, он давний клиент, она им дорожит. Но она так взбеленилась, как будто он ее родственник.
   – А он не родственник?
   – Не думаю.
   – Любовник?
   – Вот уж этого не знаю!
   – Надо знать.
   – Я сплетни не собираю.
   – В данной ситуации это не сплетни, а деловая информация. Если Кожогин ей не родственник и не любовник, значит, дело в деньгах. Что-то он твоей Матильде проплачивает, потому она в нем и заинтересована. Выясни, что именно. Мимо тебя такие вещи проходить не должны. А потом что? – спросил Длугач.
   – Что – потом? – не поняла Кира.
   – Ты сказала: сначала из-за Матильды неприятно было. А потом?
   – Потом… Встань, Витя! Невозможно в таком озере лежать. Опять температура поднимется.
   – Она так и так поднимется.
   Все же он встал, чтобы Кира перестелила постель. Но как только она закончила и встряхнула одеяло в свежем пододеяльнике, повторил свой вопрос:
   – Так что, говоришь, еще неприятного случилось?
   – Еще – мой папа от мамы ушел, – пришлось ответить Кире.
   – К молодой?
   – Откуда ты знаешь? – удивилась она.
   – Не к старой же. – Он пожал плечами. – Ему сколько, лет пятьдесят? Самый козлиный возраст.
   И улегся в кровать, ничего больше не спросив.
   Он воспринял это известие с полным равнодушием. Ну, пусть он не считает разрыв между ее родителями чем-то выдающимся. В конце концов, он их даже не знает. Но ее-то он знает, ей-то мог бы хоть слово человеческое сказать, посочувствовать!
   Его пренебрежительность рассердила Киру. Длугач никогда не расспрашивал о ее семье и не рассказывал о своей. Видимо, потому и не расспрашивал, что не рассказывал; связь здесь была прямая. До сих пор она считала, что ему не хочется говорить с ней, своей нынешней женщиной, о женщине предыдущей – о жене. А сейчас она вдруг поняла: да нет, ему просто безразлично в ее жизни все, что не имеет отношения к работе и к постели, то есть лично к нему. И уж конечно, безразличны ему отношения между ее родителями. Не зря же он, живя в пяти минутах ходьбы от них, ни разу не выразил желания с ними познакомиться.
   Рассерженность сменилась в ее душе настоящей злостью. Кто она для него? Источник здорового секса?
   Ей захотелось немедленно одеться и уйти. Может, так и сделать?
   – Брось, Кира, – сказал Длугач. – Не злись. Ничего я особенного не сказал и не сделал. Это вы любите телячьи сопли разводить, а вообще-то…
   – Кто это – вы? – сердито оборвала его Кира.
   – Городские.
   – А ты до сих пор деревенским себя считаешь? – усмехнулась она.
   Он говорил как-то, что поступил в Институт инженеров транспорта сразу после армии, по целевому набору. Сейчас ему сорок, значит, двадцать лет уже он в Москве.
   – Конечно, деревенский, – пожал плечами Длугач. – Этого, хоть сто лет в городе живи, не изживешь. Кислотой не выжжешь.
   Он произнес это со странной интонацией – Кира не поняла даже, что она означает. Досада это была, или тоска, или злость?
   – Чего не изживешь? – тихо спросила она.
   – Нутра деревенского. Это и объяснить даже трудно. Не такой я, как вы здесь все, по сути не такой, понимаешь?
   Конечно, она это понимала. Это бросилось ей в глаза, и не в глаза только, а именно что в самое нутро сразу же, как только она его увидела. И может быть, именно это бросило ее к нему.
   Длугач сел на кровати, опустил ноги на пол, посмотрел на нее внимательным тяжелым взглядом. Кажется, у него снова поднималась температура – глаза блестели в глубоких глазницах жарко и лихорадочно.
   – Для вас это просто грубость, – сказал он. – Неделикатность. Вот вы видите, например, что пацана малого ударили, и только «ах-ох, не смей», больше ничего.
   – Больше ничего и быть не должно, – твердо сказала Кира.
   – Это вы так думаете. – Глаза его блеснули уже не жаром, а злостью. – А ему, может, на пользу пойдет.
   – Тебе пошло на пользу? – усмехнулась Кира.
   – Мне!.. Я те случаи, когда батька меня за дело бил, по пальцам одной руки могу пересчитать. Думаешь, ему причины нужны были? До поросячьего визга нажрется, и за вожжи – снимай штаны, байстрюк, буду тебе ума в задницу вгонять.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация