А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Валькирия в черном" (страница 29)

   Глава 48
   ТАМ, ГДЕ ТРОМБОНЫ…

   БРОСИВ ИХ ВСЕХ, НО ТОЛЬКО НЕ ЕГО…
   Михаил… Мишель, которого когда-то… очень, очень давно… может, даже и не в этой жизни, его брат Александр Пархоменко считал человеком опасным, очень бы удивился тому, что мать уехала.
   Потому что она была рядом с ним, когда он открыл глаза.
   И совсем, совсем, совсем не такая, как сейчас – седая и полная. А та, которую он помнил в детстве – стройная со светлыми волосами и улыбкой, за которую не жаль умереть.
   А потом из темноты откуда-то справа… Мишель не знал того, что правого глаза его больше нет, его выбила пуля, и там теперь просто рана и бинты… Так вот, откуда-то справа из темноты появилась та, другая, про которую он столько слышал с самого детства – и дома от матери и тети Ады, когда они немножко выпивали по субботам… так, для куража, для поднятия настроения и по поводу прекрасных совместных выходных… пару стопок водки под закуску, а потом сидели обнявшись и нежно шептались… и уходили потом в спальню, закрыв за собой дверь…
   Так вот, та, другая, про которую столько болтали и в школе тоже, и уличная шпана, и годами, десятилетиями бабки во дворах на лавочках, и пьянь, вечно забивающая «козла» в тенистых городских дворах… Та, другая, которую он не то чтобы боялся, но видел, всегда представлял себе… она подошла к нему сейчас очень, очень близко.
   В полосатой вязаной фуфайке и ладных старомодных бриджах, со спортивным обручем, как и там, на старом лагерном стадионе, от которого остались лишь гниль и прах, она не пугала, нет… она манила за собой.
   Из света, что он пока еще смутно различал оставшимся левым глазом, возникла третья.
   Та, которую он любил.
   Ему всегда казалось, что имя Гертруда ей не идет. Что оно слишком помпезно и тяжеловесно в отношении ее юной сущности, в отношении всего того волшебства, которое она источала как мед – своими губами, своим дыханием, когда он целовал ее так крепко, как только мог.
   И говорить о том, что все они были суть одно и то же, – сейчас… вот сейчас, в этот миг…
   Его мать, которая никому ничего не делала плохого, только всю жизнь пыталась разорваться пополам между тем, что звалось домом, семьей Пархоменко и своей настоящей любовью.
   Та, другая, убившая столько людей и детей…
   И третья, которая так и не увидела мир во всем его причудливом пугающем многообразии, лишь успела стать королевой красоты и влюбиться.
   Да, говорить, что все ОНИ в этот миг представились ему одним целым, конечно же, было кощунство.
   Но он ничего не мог с собой поделать.
   Он умирал.
   И когда они заполнили собой всю палату реанимации, когда к ним присоединилась четвертая… молоденькая медсестра в зеленой хирургической робе, он…
   – Что вы говорите, я не слышу.
   Его оркестр поднялся с места, приветствуя своего дирижера, пытавшегося не только исполнять музыку чужую, но и сочинять свою.
   Ту мелодию, где звучит выстрел. Один, второй, третий.
   Очень похожую на то место в «Тангейзере», где вступают тромбоны, возвещая…
   – Что вы говорите? Вы очнулись? – Юная медсестра наклонилась над ним низко, ловя его шепот.
   Потом она выбежала из палаты. А те три другие остались. Он понял, что они ждут.

   Глава 49
   ПИСТОЛЕТ БРАТА

   – Вы здесь? Вы не уехали? Я вас увидела из окна!
   Молоденькая медсестра в зеленой робе стремглав выскочила из вестибюля больницы и подбежала к полковнику Гущину.
   – Вы ведь из полиции? Он очнулся, он требует вас. Сказал, что хочет рассказать про убийство!
   После отъезда… нет, побега подруг-любовниц на Гущина больно смотреть, Катя старалась и не пялиться на него в лифте, пока поднимались. Думал, что тут все по полкам разложено за эти три года убийств и расследований, нет, это Электрогорск.
   – Как его состояние? – спросил Гущин медсестру.
   – Очень тяжелое. Но он так настойчиво потребовал, чтобы я привела или следователя, или вас…
   – Правильно, что позвали нас, спасибо, – Гущин пропустил из лифта Катю и медсестру вперед. Пока шли по коридору до отделения реанимации, прикидывал: – Возможно, решил сознаться… если это он отравил Гертруду и ее сестер. Или, может, это об убийстве их отца информация, брат мог делиться с ним, обсуждать, когда заказывал своего бывшего компаньона.
   В палате отделения реанимации среди медицинских приборов, трубок, капельницы, аппарата искусственного дыхания, отключенного сейчас, Катя сначала не увидела Михаила на кровати.
   Лишь какой-то ком, клубок из бинтов на подушке. Образ, словно составленный из нескольких частей – худые пальцы, впившиеся в одеяло, эти вот бинты, узкая полоса кожи и глаз.
   Ничто уже не напоминало Мишеля Пархоменко, щеголя и дирижера, одевавшегося так, как никто не мог позволить себе одеваться в городе, где он жил.
   – Михаил, я здесь, видите меня? – Гущин сел на стул рядом с кроватью.
   Катя отошла к окну.
   – Михаил…
   – Да, вы здесь… у меня мало времени… я тороплюсь… они ждут меня…
   Еле слышный шепот – как бесплотный дух.
   – Кто вас ждет?
   – Они… они тут…
   Палец правой руки на одеяле шевельнулся и указал Гущину на Катю.
   – Я тоже здесь, я вас слушаю. Что вы хотели сказать?
   – У меня мало времени… скажите маме, – внезапно Михаил Пархоменко всхлипнул, как ребенок, – это ведь я его убил.
   – Кого?
   – Сашку на Кипре.
   – Что вы такое говорите?!
   – Он всегда считал меня ничтожеством, унижал… давал деньги мне и презирал меня за это… Я не мог этого больше терпеть… Когда убили Бориса… брата допрашивали и меня тоже, всех нас и Архиповых… и потом в городе болтали, что они отомстят нам. И я подумал – как все складывается одно к одному, теперь наконец я смогу его убить, а подумают на них.
   – Вы бредите… я не верю.
   – Я отдыхал в Греции, и он позвонил, сказал, что на выходные прилетит на Кипр в наш дом, встряхнуться. Он меня не звал… Я взял билет на самолет до Бейрута, а там, на побережье, снова нанял частный самолет до Северного Кипра. А потом вдоль побережья на катере… Никому нет дела, когда платишь. Когда я вошел в наш дом, он был в бассейне с ней… его секретаршей… Он не успел даже удивиться, я поднял руку и выстрелил. А потом в нее. Она была в стельку пьяная.
   – Я вам не верю, слышите… слышишь, я тебе не верю. Как ты мог провезти за границей пистолет?
   – Мама тоже никогда не верила, что я способен что-то сделать… что-то стоящее, мужское. Скажите ей – это я. Ей станет легче, когда она узнает, что это не семья тети Адель. Пистолет был там, на вилле, у него в письменном столе, я просто взял его в кабинете. Посмотрите у меня в гараже дома… в коробке. Он там и сейчас.
   Ком из бинтов на подушке затих. Глаз потух. Пальцы, вцепившиеся в одеяло, расслабились.
   Медсестра наклонилась над ним.
   – Ну вот, – шепнул ей Мишель Пархоменко.
   – Все хорошо, милый.
   Это сказал кто-то из НИХ – тех трех, замерших в ожидании.
   – Я позову доктора, а вам лучше теперь уйти.
   Это сказала медсестра. Гущин и Катя беспрекословно подчинились.
   Обыск в доме Пархоменко начался, как только известили Электрогорскую прокуратуру и побывали в местном суде.
   Готовились перевернуть весь этот богатый особняк, но нашли почти сразу.
   В гараже в коробке из-под гаванских сигар – пистолет.
   Наталья Пархоменко, оставшаяся в доме полной хозяйкой, наблюдала за обыском, сидя в шезлонге на веранде, куря сигарету.
   В вечернем воздухе витал сладковатый аромат марихуаны.
   – Проверить по обоим убийствам – Александра Пархоменко, по тем данным, что кипрская полиция переслала, и по Архипову тоже, – распорядился Гущин.
   Когда сидели в Электрогорском отделе и ждали результатов проверки, из больницы позвонили: Михаил Пархоменко скончался.
   Потом стемнело.
   Катя подумала – вот воскресный вечер. Тут в Электрогорске люди едут с дач и огородов на трамвае. А она даже и не заметила, что воскресенье.
   Пистолет оказался тем самым оружием, из которого застрелили Александра Пархоменко.
   Гущин долго читал заключение, сброшенное по факсу, словно до сих пор не верил – даже экспертам.
   К убийству на проспекте Мира этот пистолет отношения не имел.

   Глава 50
   ПЛОХИШИ

   На этом воскресенье – утро, день, вечер – не закончилось. Электрогорск припас кое-что еще.
   – Из опорного пункта участковый Игрушкин докладывает, товарищ полковник, тут у меня мальцы, ну, в смысле, малолетнее ворье. Так вот, проскальзывает у них красной нитью…
   Вызов – рапорт гремел по громкой связи густым прокуренным басом. Полковник Гущин, сраженный наповал последними событиями, реагировал не совсем адекватно:
   – Что он там болтает?! И это участковый, он что там, пьяный? Понять ничего нельзя.
   Местные оперативники доходчиво шепотом начали объяснять: этот участковый Игрушкин, не смотрите, что говорит чудно, он лучший участковый города и шшшшш! Не кричите, ради бога, а то услышит, обидится, потом вообще слова от него не добьешься. А выслушать стоит, потому что раз звонит – это всегда, что называется, «даешь!».
   – Начальник криминальной полиции области слушает, – отчеканил Гущин по громкой связи.
   Катя, притулившаяся в уголке кабинета, так вымоталась за этот день, что… честно, ей сейчас вообще ничего не хотелось. Пусть этот участковый с забавной фамилией доложит и заткнется.
   – Докладываю! – гаркнуло в ответ. – Задержаны в супермаркете с поличным на краже шоколадок. Шесть и восемь лет братья Жидковы – Савва и Геннадий. Давно у меня на подозрении, так как лазили по дачам в отсутствие хозяев. В том числе и там, в поселке, где ваш майор дачу имел. Сидят тут у меня в опорном, ревут, сопли утирают, но это притворно. Хитрые как лисята оба, мать с ними просто замучилась, она в пожарной охране дежурит сегодня. Так вот, они кое-что видели. Сразу не скажут, нужен подход.
   – Везите их сюда в отдел, я хочу с ними лично поговорить.
   – Лучше вы к нам в опорный, товарищ полковник. Напарник тут уже молоко на плитке греет, сейчас шоколадом напоим гаденышей… у них в разговоре прямо красной нитью проскальзывают… интересные вещи, если только не врут, конечно, ну да у меня не соврут. Они меня боятся.
   По громкой связи раздалось негромкое хихиканье. Затем кто-то словно издалека пропищал: «Улет!»
   – Дурдом, – совсем взъярился Гущин.
   – Федор Матвеевич, давайте я сама съезжу в этот опорный пункт, а вы отдохните, – Катя вышла из тени.
   Он лишь зыркнул на нее.
   Опорный оказался близехонько – две остановки на трамвае. Но помчались по ночному уже Электрогорску, естественно, на патрульной машине.
   Кате все казалось дорогой – вот, Электрогорск словно специально… точно немножко хочет сбить пафос и унять, приглушить это чувство… очень сложное чувство… чем дальше, тем хуже. Нет, трагическое и комическое порой шествуют в этом городке рядом, иначе бы он не выжил, этот городок, загнулся еще тогда, в пятьдесят пятом. А так вроде всегда есть надежда.
   Да, всегда есть надежда, когда на плитке греется молоко и плавится шоколад.
   Малыши сидели за столом в прокуренном опорном пункте, похожем на корабельный трюм (зачем, скажите, в опорном пункте полиции спасательный круг на стене, ржавый якорь, модель парусника и барометр?).
   Маленькие воры пили из огромных кружек шоколад и таращились на Гущина и Катю – святая простота. Оба в кедах, замызганных футболках и штанах со множеством карманов, куда так ловко можно совать краденое с полок супермаркета.
   – Они еще и куртки на себя напяливают, чтобы бутылки прятать, в такую-то жару такой прикид.
   Участковый Игрушкин, судя по голосу, тянувший на великана-людоеда, оказался самым обычным – лысым, в ладно пригнанном форменном мундире и роста совсем невысокого.
   – Дядя Ваня…
   – Замолчь! Тут вам вопросы задают, а вы, если дознаюсь, что врете…
   – Это когда я вам врал-то?!
   – Да только сейчас, полчаса назад, когда краденое из тебя вытряхали.
   – Ничего мы не крали, мы за все заплатили.
   Возникал старший – восьмилетний.
   – Маленький, как тебя зовут? – ласково спросила Катя шестилетку.
   – Пошла ты на…!
   Судя по голосу, этот матерщинник и пищал по громкой связи «улет!».
   – Ну-ка, пацаны, тихо, ша! – Гущин подвинул опешившей от оскорблений в лоб Кате стул. – И не выражаться мне, вы тут не в школе. Я приехал в город убийства расследовать.
   – Плохой дядя, бе-е-е-е! – констатировал шестилетка.
   – Ты смотри шоколадом не подавись, – Гущин усмехнулся. – По дачам лазите, в поселок наведывались?
   – Нигде мы не лазим.
   – Наплевать им на ваши кражи, – сказал участковый Игрушкин. – В поселке вы ошивались. Говорите, что видели. Честно все расскажете, я вас отпущу.
   – Ну да, а мать нас утром излупит, как вернется, нет уж, лучше отправляйте в приемник, – восьмилетка казался полностью подкован.
   – Мы ей ничего не скажем, если пообещаете больше не воровать. Так что вы видели? На дачу того военного, которого мертвым нашли в машине, лазили?
   – Мы туда не ходим. Никогда.
   – Почему? Что, там брать нечего?
   – И это тоже, но просто там у него – отстой, и сам он отстой, – восьмилетка шмыгнул носом. – Мы на великах катались, доехали до Баковки. Полезли за сливами на тот участок, что напротив, через дорогу.
   «Так вот, значит, откуда там, на дачной дороге, следы шин велосипедных», – подумала Катя.
   – И что? Во сколько? Когда?
   – Его ведь утром нашли на перекрестке, мы потом узнали. А это было вечером. Мы знали, что он там.
   – Как узнали?
   – Тачка его на участке торчала. И свет горел.
   – Это все, что вы видели?
   – Говорите, говорите правду, – подстегнул плохишей участковый Игрушкин.
   – Он был не один.
   – С чего вы это взяли?
   – Мы так решили, – восьмилетка глянул на брата. – Я же сказал – отстой полный. Там у них еще музон играл.
   – Что это значит – отстой? Как это понимать?
   – Да дерьмо.
   – Какая музыка там играла? – спросила Катя.
   – Такая вся.
   – Быстрая, танцевальная, медленная?
   – Медляк.
   – А потом? Что случилось потом?
   – Мы смотались сразу, – сказал восьмилетка. – Савке шесть всего, он и к нему раз подкатывался. Остановил тачку на дороге, спросил – хочешь подвезу?
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация