А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "«Попаданец» в НКВД. Горячий июнь 1941-го" (страница 7)

   Глава 9

   – Бу-бу-бу. Бу-бу-бу-бу…
   Да что такое? Поспать не дадут! Попытался высказать все, что думаю об этих разговорчивых типах, и задохнулся от боли. Бли-и-и-н. Как же больно! Что произошло-то? Открыв глаза, увидел над собой хорошенькую медсестру, с озабоченным видом трогающую мне лоб. Увидев мой взгляд, она вздрогнула и, повернувшись в сторону, громко закричала:
   – Иван Максимович! Профессор! Он очнулся!
   Через пару минут вокруг моей тушки уже крутился вихрь из белых халатов, озабоченных лиц и громко озвучиваемых непонятных, загадочных медицинских терминов. Наконец суматоха немного улеглась, и перед моими глазами появилось лицо. Я аж зажмурился! Открыл глаза, черт, ну до чего же устойчивый глюк! Перед моими глазами было лицо профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», которого гениально сыграл Евстигнеев. Роскошным басом «глюк» пророкотал:
   – Ну, батенька, как вы себя чувствуете? Если вам тяжело говорить, моргните два раза. Очень хорошо!
   В последующий час меня замучили вопросами, осмотрами, ощупываниями и покалываниями. Достали! Хорошо, что больше не было приступов одуряющей боли. Так, зудела немного грудь да живот подергивало. Как только закончились издевательства над моим организмом, появилась та, первая, хорошенькая сестренка и начала кормить меня с ложечки куриным бульоном. Проглотив несколько ложек, я почувствовал такое желание спать, что уснул в тот момент, когда к моему рту приближалась следующая ложка.
   Проснувшись, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Боли не было, скорее, была ее тень в области живота и груди. И слабость. Казалось, что на каждую клеточку моего тела прикрепили какое-то утяжеление, и пошевелиться стало для меня неподъемной задачей. Открыв глаза, попытался оглядеться. Лежал я в просторной светлой палате. С трудом повернув голову направо, увидел большое окно с занавесками, через которое были видны ветки дерева с пожелтевшими листьями. Черт! Это сколько же я валяюсь? И где? Повернув голову налево, увидел стол, заставленный какими-то баночками и бутылочками, стул и приоткрытую дверь, через которую послышались чьи-то шаги и тихий разговор. Через минуту в палату вошли две девушки, в одной из которых я узнал мою «кормилицу». Заметив мой взгляд, девушки заулыбались, одна из них выскочила обратно в коридор, а «кормилица» подскочила ко мне. Что-то мило щебеча, она протерла мое лицо влажной тряпочкой, из маленького стаканчика напоила водой и засунула мне градусник прямо в рот. А я только лупал глазами, даже не пытаясь возмущаться. Через несколько минут в палату зашел профессор «Преображенский» со второй сестричкой. Что-то потихоньку бурча себе под нос, он рассмотрел мои глаза, язык. Потом занялся невидимыми мне животом и грудью. Бурчание становилось довольным, видимо профессору нравилось то, что он видел. Наконец, закончив осмотр и глядя на меня, заявил:
   – Все, молодой человек, моя помощь вам больше не требуется. Через недельку снимем швы, а еще через одну будете скакать, как раньше, – и довольно уставился на меня.
   – Профессор… – Я словно разучился говорить, настолько трудно мне сначала давалась речь. – А что со мной? Где я и какое сегодня число?
   – Сегодня 3 августа, находитесь вы в Киеве, в госпитале, обслуживающем сотрудников НКВД. А что с вами произошло? Вы получили четыре пулевых ранения. Два в живот и два в левую часть груди. А вы, юноша, родились в рубашке! Одна пуля прошла над сердцем, не задев ничего важного, вторая под сердцем, зацепив левое легкое. С пулями в живот еще интересней. Одна вошла чуть выше пупка и вышла со спины, не задев ничего важного. Вторая же, от чего-то отрикошетив и потеряв скорость, попала прямо в район аппендикса. Так что аппендицит вам теперь не грозит!
   – Спасибо профессор, просветили.
   – Ничего, ничего, молодой человек, не нужно меня благодарить. Благодарите свой здоровый организм и удачу! Засим позвольте откланяться, дела, знаете ли! – И профессор ушел, что-то довольно бася. А я попал в нежные, но крепкие руки сестричек.
   Сначала меня помыли, протерев все тело влажными полотенцами. Потом накормили густым мясным бульоном с растертыми овощами. Самое трудное началось после еды. Мне захотелось в туалет! Обратив внимание на мою покрасневшую физиономию, сестрички быстро поняли причину моего смущения и подставили судно. Блин! Как же мне было неудобно! Но ничего не поделаешь, закончился и этот кошмар. Потом меня заставили выпить какую-то ужасно горькую микстуру с таблетками, поставили укол, и я уснул.
   Проснувшись следующим утром, я понял, что начинаю приходить в себя. Очень уж кушать захотелось, да и двигаться получилось. Не вставать, конечно, но приподняться и двигать руками я уже мог. Увидев в изголовье кровати тумбочку со стоящим колокольчиком, не замеченные мной раньше, я, сообразив, для чего это нужно, позвонил. Почти сразу в палату вошла пожилая медсестра, узнав, что хочу кушать, она заулыбалась и быстро утопала, видимо на кухню. Через полчаса, сытый и довольный, я непринужденно болтал с подошедшей вчерашней «кормилицей». Как оказалось, зовут ее Олеся, сама она из Белоруссии, в Киев попала с папой, капитаном НКВД, переведенным сюда перед самой войной. Только закончила школу и собиралась поступать в медицинский институт, стать хирургом. Наш разговор прервали неожиданные посетители. Мартынов и Серега! Олеся сразу покинула палату, наказав не переутомлять больного, и я остался наедине с мужиками. Сергей аккуратно, будто хрупкую игрушку, приобнял меня, а Мартынов просто пожал руку.
   – Ну, как ты? – Серега пытливо оглядывал меня.
   – Да нормально все. Лучше расскажите, что вообще произошло?
   Слово взял Мартынов:
   – Просто тебя расстреляли два снайпера. Правда, уйти не смогли, одного грохнули сразу, второго взяли почти целым. Осназовцам Серегина очень не понравилось, что кто-то стреляет по их товарищам. Кстати, мужики просили передать тебе пожелания о скорейшем выздоровлении. Кто инициатор стрельбы – не знаю, но дело идет. По тому, что мы с тобой записали, начались шевеления. Приехала комиссия во главе с Мехлисом. Некоторых командиров уже отозвали в Москву, кое-кто и под конвоем уехал. И говорят, что Хрущев шибко грустный ходит. И, наконец, самое приятное: за доставленные в расположение наших войск особо важные сведения, за помощь в раскрытии антисоветского заговора и вражеской агентуры сержант государственной безопасности Стасов награждается орденом Красной Звезды и получает внеочередное звание лейтенанта государственной безопасности.
   Я, охренев, уставился на Мартынова:
   – Вы чего? За что? Что я сделал-то?
   – Руководству виднее. А орден получишь через десять дней, тебя как раз выпишут!
   Поболтав еще минут пятнадцать, мужики ушли, и я задумался. Да так сильно, что не обратил внимания ни на процедуры, которым меня подвергли, ни на то, чем меня покормили. Получилось!!! Изменения пошли, теперь уже и война будет другая! Похоже, не будет разгрома под Киевом, не будет прорыва в Крым, многого не будет! Не зря я сюда попал! Уже не зря. Сколько же жизней теперь сбережется! Эх, хорошо-то как на душе. Значит, поверили мне в Москве, поверили. И поблагодарили. Хм. Лейтенант ГБ. Звучит! Приятно, черт возьми!
   Девять дней пролетели быстро, во многом благодаря Олесе. Влюбился я, что ли? Наконец наступило 13 августа, хорошо хоть среда, а не пятница. За мной приехал Мартынов, заодно и новую форму мне привез. Быстренько переодевшись, расписался в куче каких-то бумаг, попрощался с врачами и побрел к машине. Олеси не было, поэтому было грустновато. Только усевшись в «эмку», обратил внимание на петлицы Мартынова. Майор!
   – Александр Николаевич! Поздравляю! Извините, что сразу не заметил!
   – Спасибо. Лучше поздно, чем никогда, – и Мартынов легко ткнул меня кулаком в бок.
   Через час мы подъехали к зданию управления. Увидев знакомые двери, я почувствовал, что не хочу туда идти! Боюсь! Меня аж дрожь пробила, будто я снова выстрела ожидаю. Видимо, почувствовав мое состояние, Мартынов на секунду сжал мое плечо и слегка подтолкнул. Как ни странно, страх сразу пропал, и я спокойно пошел к дверям.
...
   Интерлюдия. Москва, Кремль, 17.07.1941
   Дочитав бумаги, Мехлис закрыл папку и ошарашенно посмотрел сначала на Берия, сидящего напротив, а потом на Сталина, который внимательно наблюдал за ним.
   – Что это? Откуда? – Сказать, что Мехлис был в растерянности, не сказать ничего.
   – А что ви сами об этом думаете? – спросил Сталин, показав на папку трубкой.
   – Провокация немцев? – с надеждой спросил Лев Захарович.
   – Нет, не похоже, – вступил в разговор Берия. – Многое из написанного здесь подтверждается из других источников. Похоже, это правда, как бы ни хотелось верить в обратное.
   Сталин, раскурив трубку, встал и, пройдясь по кабинету, сказал:
   – Товарищ Мехлис, вам поручается сверхважное задание. Завтра вылетаете в Киев, с комиссией. В составе комиссии будут представитель Генштаба и несколько людей Лаврентия. Ваша задача на месте разобраться, насколько возможен вариант событий, изложенный в этих бумагах. Присмотреться к командующим, к Павлову и другим, учти, что никакого разговора о предательстве быть не должно! Аресты и отстранения только с моего ведома. Но самое главное, постарайтесь разобраться со Стасовым, тот ли он, за кого себя выдает? А Хрущев… Хрущева мы отзовем, но только потом. Когда окончательно прояснится ситуация.

   Глава 10

   Уже знакомой дорогой прошли к кабинету Сергиенко. Василий Тимофеевич был явно в хорошем настроении: встретил нас улыбкой, много шутил. После того как попили чаю и поговорили о моем здоровье, нарком прошел к своему столу и, повернувшись к нам, стал серьезным. Заметив перемену, мы с Мартыновым встали смирно.
   – Сержант ГБ Стасов! За доставленные в расположение Красной армии приборы, имеющие важное государственное значение, за помощь в раскрытии вражеской агентуры и участников антисоветской организации вам присваивается внеочередное звание лейтенанта ГБ. Надеюсь, что вы не опозорите высокое звание сотрудника органов государственной безопасности и продолжите службу в том же духе. Вы награждаетесь орденом Красной Звезды. – С этими словами он протянул мне новое удостоверение и коробочку с орденом. Взяв их, я рявкнул:
   – Служу Советскому Союзу! – И только потом сообразил, какую глупость сморозил, и, зажмурившись, повторил уже правильно: – Служу трудовому народу!
   Открыв глаза, понял: никакого наказания за оговорку не будет, Сергиенко глядел на меня с какой-то странной полуулыбкой.
   – Да. Рефлексы, рефлексы. Лейтенант, тебе нужно научиться контролировать свою речь, а то твои старорежимные «так точно, есть» и многое другое слишком ухо режут. Да и служить не стране нужно, а людям, в ней живущим! Ну это ладно, привыкнешь. Садись, поговорим серьезно.
   Усевшись за стол, я положил на него удостоверение с орденом и в ожидании продолжения посмотрел на наркома.
   – Понимаешь, Андрей… Я буду называть тебя этим именем, другого у тебя теперь нет. Так вот, Андрей, первоначально я тебе не поверил. Слишком сильно все происходящее походило на изощренную провокацию. Причем непонятно чью. Единственное, что играло за тебя, – это загадочные приборы. Но реальную их ценность выяснили только недавно, когда ты был в госпитале. Информация, рассказанная тобой, была, гм, странной. Часть была мне известной, часть фактов я подозревал, но некоторые вещи выходили за рамки не только моей компетенции, но и за возможности каких-либо разведывательных организаций. Но об этом я тоже узнал недавно. Решив посмотреть тебя в обычных жизненных условиях, я принял решение отправить тебя поездом в Москву. Твои попутчики считали, что сопровождают до Москвы сотрудника НКВД, узнавшего что-то, порочащее Хрущева. Естественно, что в соседних вагонах находились две группы, которые должны были либо подстраховать вас, либо задержать. Кстати, командиры обеих групп получили строгие выговоры за провал своего задания. Они даже не заметили, когда вы выскочили из поезда. Да и в ситуации со «Светланой» они полностью провалились. Настоящего имени ее так и не установили. Ищем, но… Честно говоря, когда вы позвонили из Боровиц, камень с души упал, перед этим был звонок с самого верха. Приказали обеспечить тебе максимально возможную безопасность и комфорт до прибытия товарища Мехлиса с комиссией. Повезло, что на подходе был батальон ОСНАЗа, с которым ты и добрался до Киева, а вот с покушениями на тебя никакой ясности. Похоже, что Хрущев не имел к этому никакого отношения. Одним словом – разбираемся. Как разбираемся и с тем, от кого и куда ушла по тебе информация. И самое главное – какая, но это уже история, которая тебя не касается. Сейчас сюда придет человек, от разговора с которым многое зависит. Не только для тебя, поэтому будь искренним, как при нашем разговоре. Тебе все понятно?
   – Да, товарищ нарком. Понятно, что ничего я не понимаю. Мне казалось, что мне поверили, а на самом деле… – Что интересно, не было никакой обиды, грустно мне было, и все.
   – Ничего, лейтенант, ничего… Поймешь со временем, если оно у тебя будет. – И тут в распахнувшуюся дверь быстро вошел человек, про которого я слышал очень много и плохого, и хорошего, – Мехлис.
   Встав со своего места, я с интересом стал рассматривать Льва Захаровича. Он оказался среднего роста, немного полноватый, с крупным, мясистым лицом, темные, густые волосы с сединой, темные глаза немного навыкат. М-да, непростой мужик. Такой действительно мог сказать, что «моя национальность – коммунист». Подойдя к Сергиенко, Мехлис поздоровался с ним за руку и попросил оставить его со мной наедине. Сев за стол наркома, он жестом предложил мне садиться и стал внимательно меня рассматривать. Мне показалось, что, несмотря на всю свою властность, он не знал, как начать разговор. Видимо, приняв какое-то решение, он откинулся на спинку стула и спросил:
   – Расскажите о себе. Где родились, как жили? Только не как в автобиографии, неофициально. Кстати, можете курить.
   Закурив, я на секунду задумался и стал рассказывать:
   – Родился я в 1971 году, в городе Красноярске, в простой семье. Отец – инженер на заводе, мать – продавец…
   На протяжении моего рассказа Мехлис несколько раз просил объяснить некоторые непонятные ему слова, задавал кучу вопросов. Иногда он начинал материться во весь голос. Очень сильно его задело, когда я рассказал про национализм, развившийся в нашей стране. Про развал Союза он слушал побледнев, плотно сжав губы, молча. Так же молча он слушал про 90-е годы, про нищету одних и роскошь других. Разговор был очень долгим. Несколько раз нам приносили чаю, мне папирос, но наконец он прервал меня. Пройдясь по кабинету, Мехлис сел рядом со мной и спросил:
   – Раньше вы сказали, что потери нашей страны в этой войне просто астрономические. Почему? Можете пояснить?
   – По-моему, было очень много причин и не все можно объяснить здраво. Фашисты же не просто воевали, они планомерно приступили к уничтожению народов, к полному уничтожению. Это что касается гражданского населения. С армией же гораздо сложнее. У нас просто легенды рассказывали, как ваши коллеги, комиссары, в честь какой-нибудь «красной даты» бросали в бессмысленные мясорубки целые полки. Как в честь тех же дат с огромными потерями захватывали ненужные в стратегическом смысле объекты. Как бросали в атаку на наступающие танки практически безоружных людей. У нас большинство людей помнят слова Жукова про то, что «бабы новых солдат нарожают», в итоге… снижение численности населения, перестали женщины рожать… Какая мать захочет, чтобы к ее ребенку относились как к «пушечному мясу», как к инструменту? А про начало войны споры вообще не утихают. Странные приказы Павлова, вранье Жукова, предательство Власова, бардак и дебильные приказы местных чинуш. Бесконечно об этом говорить можно. Вас, товарищ армейский комиссар 1 ранга, тоже многие обвиняли. В истории, которую я знаю, вас объявили главным виновником разгрома наших войск в районе Керчи. Только вот интересно. Одни вас обливали помоями, другие – не любили, но уважали. Даже Хрущев.
   – Можете поподробней рассказать, почему у вас такое, м-м-м-м, предвзятое отношение к Никите Сергеичу?
   – Не предвзятое, товарищ Мехлис, но и объективным не назову. Неоднозначно я к нему отношусь, это да. Да и как к нему относиться-то? Человек так захотел власти, что начал разрушение своей страны. Его потом тоже сожрали, но процесс пошел. Партия уже тогда превратилась в черт знает что, а потом первое лицо в партии уничтожило и Союз. По Хрущеву и последующим деятелям, главный виновник всех бед страны и огромных потерь в войне – это товарищ Сталин.
   Я говорил долго, сбиваясь, повторяясь, иногда переходил на жаргон середины 90-х. Мехлис слушал молча, не перебивая. Уже потом я понял, что он не столько слушал, что я говорю, сколько КАК. Наконец, когда я, выдохшись, замолчал, он, прихлопнув ладонью по столу, сказал:
   – Понятно. Готовьтесь, завтра вылетаем в Москву. А пока отдохните, вам предстоят еще тяжелые разговоры.
   Подняв трубку, он позвал секретаря и распорядился отвести меня отдыхать. Под отдых мне отвели уже знакомую камеру.
...
   Интерлюдия. Москва, Кремль, 14.08.1941 г.
   Бросив расшифрованное донесение от Мехлиса перед Берия, Сталин раздраженно сказал:
   – Мехлис верит, что Стасов именно тот человек, за которого себя выдает. Готовь своих спецов: медиков, всех, кого посчитаешь нужным. Сегодня вечером они прилетят в Москву. Мы должны знать все, что знает этот человек. Даже то, что он давно забыл! Не подведи, Лаврентий, сам понимаешь, насколько это важно. Проверь все, что только можно и что нельзя тоже. Не должно остаться никаких сомнений. Все, иди, работай.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация