А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Жена Петра Великого. Наша первая Императрица" (страница 1)

   Елена Раскина, Михаил Кожемякин
   Жена Петра Великого. Наша первая Императрица

   Часть первая
   Мариенбургская дева

   Глава 1
   КАМЕННЫЙ ГОРОД НАД ОЗЕРОМ

   Высокоумный пастор Глюк любил говорить, что славный ливонский город Мариенбург со дня своего основания посвящен Пречистой Деве Марии и потому – непобедим. Вечно будут стоять его стены, и никогда не ворвется в город дикая орда завоевателей, и не падет Мариенбург, как это произошло когда-то с не менее славными городами – Троей или Константинополем. А все потому, что надежно хранит город Богоматерь и ласково взирает на него с небес. Воспитанница пастора Марта знала немало легенд об основании Мариенбурга, ныне принадлежавшего шведской короне. Рассказывали, что магистр Ливонского ордена Бурхард из Дрейлебена начал строительство замка в день Святой Пречистой Девы Марии, и с тех пор и город, и замок названы Мариенбургом.
   Когда-то, в языческие времена, стоял на острове, окруженном серебристыми водами озера Алуксне, латгальский (или попросту – латышский) деревянный замок Олистес. Латгалы отчаянно защищали свою твердыню от рыцарей-крестоносцев, а когда поняли, что им не устоять, подожгли ее, а сами бросились в огонь. Но души воинов вырвались из пламени и обернулись птицами, которые парили над попранной крепостью и не давали рыцарям почувствовать ее своей. Когда победители стали отстраивать замок, птицы за ночь разрушали его. Тогда магистр Бурхард решил принести в жертву самую красивую девушку в округе и замуровать ее в стену. Несчастную звали Марией, или Мией, христианкой она была или язычницей – кто сейчас разберет?! Ее привезли в строящийся Мариенбург из расположенной неподалеку латышской деревушки и заживо погребли в стене. Магистр Бурхард, мрачный мистик, верил, что если принести строящейся твердыне жертву – замок будет стоять вечно.
   Долго еще рыцари слышали стоны несчастной, но ни один из них не решился нарушить приказ магистра и освободить бедняжку. Приказ значил для орденских братьев слишком много – больше чести и человечности, больше правды и любви… Город они, конечно, отстроили – латгальские воины, обернувшиеся птицами, оставили жестоких завоевателей в покое. Может быть, не хотели, чтобы судьбу бедной Марии повторила еще одна латышская девушка из окрестных сел… Так или иначе, но на месте латгальского Олистеса возникла мощная крепость Мариенбург.
   Рыцари-крестоносцы, новые хозяева крепости, любили говорить, что на Латеранском соборе 1215 года папа Иннокентий III провозгласил Крестовый поход против язычников Прибалтики, а земли их посвятил Деве Марии, подобно тому, как Палестина именовалась землей Христа. Рыцари считали себя служителями Девы Марии, любили читать богородичные антифоны и даже походы свои начинали в праздничные дни, посвященные Богоматери. Под пение псалмов «Звезде утренней и Царице ангелов» они выезжали из крепостных ворот на своих огромных конях, покрытые кольчужной броней, в развевающихся плащах с изображением креста, чтобы нести ужас и смерть окрестным языческим племенам.
   Марта, воспитанница пастора Глюка, думала, впрочем, что нельзя одновременно служить и добру, и злу: поклоняться Богородице и замуровывать ее земную дочь, Марию, в крепостные стены, умиленно петь молитвы и убивать невинных. Марте казалось, что страшная гибель несчастной девушки еще принесет городу неисчислимые беды, а потомки тех самых рыцарей, ныне владевшие городом, будут наказаны за жестокость предков. Напрасно пастор Глюк объяснял ей, что история с девицей, замурованной в стену, лишь аллегория, и аллегория сия обозначает, что благодать, ниспосланная Пречистой Девой, хранит от разрушения стены города.
   Марта была чужой в Мариенбурге, в дом к пастору Глюку попала девочкой, а до этого жила то в Польше, то в Литве, и поэтому могла посмотреть на происходящее в крепости острым взглядом пришлой. Она не верила пастору, когда тот рассказывал о неприступности крепостных стен. Марта знала другую легенду, которую любили осторожным шепотом пересказывать крестьяне из окрестных сел. Упрямые латыши считали, что погибшие в пламени храбрые латгалы вернутся – только в другом обличье. Придут – и завоюют крепость, и разрушат ее каменные стены, чтобы они больше никому не могли причинить зла. Тогда душа несчастной Марии освободится и взлетит в небеса… И, может быть, это случится очень скоро.
   Город-крепость Мариенбург расположился на острове посреди узкого залива глубоководного озера Алуксне. Это делало его вдвойне неприступным и непобедимым. О крепости рассказывали еще одну легенду: мол, сюда перевезли сокровища древнего рыцарского ордена тамплиеров, разгромленного французским королем Филиппом Красивым за непомерную мирскую гордыню. Знающие люди поговаривали, что сожженный на костре магистр ордена Жак де Моле сумел-таки передать верным рыцарям последний приказ – и им удалось утаить часть сокровищ от алчного французского короля. Долго уцелевшие тамплиеры искали место, где бы спрятать казну, и наконец нашли его – у братьев Ливонского ордена, на острове-крепости Мариенбург. Многие с тех пор пытались напасть на след сокровищ тамплиеров, но рыцари, обосновавшиеся на острове, надежно хранили свои тайны.
   Пастор Глюк, впрочем, не верил в легенды о золоте тамплиеров и называл их глупыми баснями. Зато Марта верила, хотя умом обладала трезвым и практическим. Но весь ее практицизм развеивался во время прогулок по узким городским улочкам, где каждый камень мостовой, казалось, хранил удивительные тайны. Мариенбург словно дышал магией таинственности. Узкие зарешеченные окошки крепостных башен таили в себе неведомое. Городской собор гордо возносил в небеса свой точеный шпиль, а каждая лавочка источала особый, ни на что не похожий аромат древности и чудес! И почти на каждой из узких городских улочек можно было увидеть старинный, оставшийся еще с католических времен, вырубленный прямо в стене здания, алтарь Девы Марии с ее благородным и истонченным страданием за грехи человечества ликом. Марта всегда читала про себя молитву, когда останавливалась у одного из таких алтарей – читала по-латыни, как и положено католичке, – не по-латышски, не по-немецки и не на резком языке властителей города – шведов.
   Марта Скавронская была полькой – или украинкой с примесью польской и литовской крови – она и сама точно не знала. В дом к пастору Глюку попала девочкой, и добрый служитель Господа полагал, что она родом из нищей польской застянковой шляхты. Мол, Скавронские – мелкий шляхетский род, обедневший и породнившийся с крестьянами… Некоторые гости пастора говорили, впрочем, что фамилия Марты – Сковорощенко и происходит девушка явно из украинских земель, недавно отнятых московитами у Речи Посполитой. Иначе откуда взяться ее редкостной в этих краях знойной южной красоте – темно-каштановым волосам, вьющимся, как виноградная лоза, живым карим глазам и этой дерзкой и порывистой веселости в каждом ее движении? Марта была католичкой, но строгий пастор пытался воспитывать ее в лютеранских традициях. Девушка, как могла, боролась с этой попыткой привить ей новую веру.
   Родителей Марта помнила плохо, и, наверное, поэтому трогательно берегла немногие образы, дошедшие из неразумного младенчества. Знала только, что отца ее звали Самуилом Скавронским (или Самойлом Сковорощенко?), и было у него еще трое детей – дочери Анна и Кристина и сын Кароль. Детские воспоминания сохранили мужественный запах табака от пышных отцовских усов, его косматую меховую шапку и гремучую саблю, потертыми ножнами которой малышка Марта любила играть, сидя с братиком и сестричками у него на коленях. А он смеялся детишкам и ласково напевал им завораживающие мягкими переливами звуков малороссийские песенки. Отец служил великому гетману литовскому Казимиру Яну Сапеге. Вернее, маленькой Марте тогда это было еще невдомек, это ей рассказали позднее, а она в младенчестве знала только, что «татко – солдат». Он был веселым, беззаботным, любил выпить крепкого меда и погорланить залихватские песни, а богатства совсем не ценил и не имел. Мать, происходившая, кажется, из благочестивой немецкой купеческой семьи, носила гордое и звучное имя – Анна-Доротея. Совсем молоденькой сентиментальной фрейлейн она без памяти влюбилась в своего удалого красавца-«жолнежа», а потом пролила немало слез, разделяя его бедняцкое и кочевое житье. Мать много молилась, а ее огрубевшие маленькие руки всегда были заняты работой по дому, шитьем или стряпней. Впрочем, красивый на цвет и удивительно вкусный малороссийский борщ, подобного которому Марта больше нигде не едала, отец всегда варил сам, и на потеху детишкам лихо крошил капустные кочаны саблей.
   Сначала Скавронские жили в Литве, но потом отцу удалось купить крохотную мызу под Мариенбургом – домик и клочок земли. Под городом вспыхнула эпидемия чумы, и отец и мать Марты умерли – сгорели в несколько дней, так и отошли вместе на своем супружеском ложе, держась за руки. Их погребли с другими несчастными жертвами мора в засыпанной известью глубокой яме, от которой потом не осталось даже креста. Старую отцовскую саблю и единственное материно золотое колечко взял за долги ученый лекарь, который лечил, да не вылечил старших Скавронских. Больше взять было нечего. Детей разобрали добрые люди. Сначала Марта оказалась в сиротском приюте в Риге, потом ее приняла богатая тетка Мария-Анна Веселевская из Крейцбурга, но в теткином доме Марта пробыла недолго. Скуповатая пани Веселевская поспешила сбыть с рук лишний рот и отдала девочку на воспитание пастору Глюку из Мариенбурга, слывшему человеком милосердным и просвещенным.
   Девочка не знала, знаком ли был пастор Глюк раньше с ее отцом Самуилом Скавронским. Очень может быть, они и встречались где-нибудь при дворе гетмана Сапеги. Сам пастор был строг, пустых расспросов не поощрял и говорил только, что души родителей Марты, хоть они и были «заблудшими папистами», пребывают в руках Господа, ибо жили они как «простые добрые люди». Девушка недоумевала, почему тетка Веселевская, будучи католичкой, привезла ее в дом пастора-лютеранина. Марте тогда было всего двенадцать лет – где уж тут раздумывать о превратностях судьбы?! Но одно она поняла довольно быстро, как только повзрослела: достойнейший пастор в отличие от других жителей Мариенбурга не был в полной мере добрым подданным шведского короля. Он поддерживал странные сношения с московитами и литовцами – православными и католиками. Может, считал, что шведы никогда не предоставят латышам должных прав и автономии, а, может, даже дерзновенно мечтал о независимости Лифляндии-Ливонии-Латвии. Просвещенные книжники и пахотные мужики – все ценили его и даже называли отцом Ливонии. Составляя латышскую азбуку, он мечтал об иной, великой судьбе своего маленького народа, нищего, темного и задавленного вековым гнетом жестокого немецкого дворянства. И кто знает, может быть, надеждам пастора суждено сбыться?
   Итак, благодаря пастору Глюку Марта оказалась в Мариенбурге. Девочка помнила, как в прежние времена мать, надевая на ее детскую тонкую шею католический крестик, говорила: «Береги отцовскую веру!» Марта впитала этот завет всем своим существом и упрямо противилась попыткам пастора «пролить в ее темную идолопоклонническую душу животворящий светоч протестантской веры». Марта с детства свободно говорила по-немецки, на новом месте легко выучилась по-латышски. Могла девушка и худо-бедно объясниться с угрюмым шведским артиллеристом из мариенбургского гарнизона на языке его далекой родины, вызвав у грубого вояки добродушную широкую ухмылку. Но все же она бережно хранила в памяти знакомые с детства польские и украинские слова, перебирала их в мыслях и часто певала сама себе отцовские песенки, ни одну из которых не помнила до конца. Марта знала, что слово «скавронек» по-польски значит «жаворонок», и радовалась, что носит такое светлое и весеннее имя.
   А Марта, что такое Марта? Это, как говорил пастор Глюк, значит – госпожа, владычица, наставница, а, стало быть, судьба у его воспитанницы будет необыкновенная. Марта росла среди дочерей пастора и помогала ему содержать дом в порядке. Когда она только появилась в доме семейства Глюк, им управляла супруга пастора, происходившая из влиятельного и старинного баронского рода фон Рейтернов. Госпожа Христина Глюк гордилась, что состоит в родстве с самими фон Паткулями, фамилией, бывшей на слуху у любого человека, мало-мальски знакомого с генеалогией лифляндского дворянства. Как подлинно благородная дама, пасторша отличалась горделивой аристократической осанкой и изящными манерами, редкими в здешней мещанской среде. Даже улыбаться она умела по-особенному: светло, но с ощутимой прохладцей, словно прибалтийское солнце. Мужа она, несомненно, любила, детей баловала, но с хозяйственными делами управлялась плохо – сказывалось непрактичное дворянское воспитание. Пасторша нуждалась в толковой помощнице, поэтому Марта, едва подросла, стала в этом доме и за старшую дочь, и за экономку, и за служанку, и за кухарку.
   Воспитанница пастора все успевала и все делала удивительно весело и споро, летая по старинному дому на легких каблучках, звонко напевая песенки на одном из своих многочисленных языков и вызывая у пастора то по-отцовски нежный, то неодобрительный взгляд поверх книжных страниц. Сама Марта книги читала редко, и то только по твердому настоянию своего воспитателя. Ее сердцу были милее веселые танцы и вечерние посиделки с подружками, да сафьяновые башмачки, да цветные ленты, да яркие бусы. Да еще – неясные грезы в полусне о молодом голубоглазом солдате, веселом и бесстрашном, как ее отец, который когда-нибудь посадит ее позади себя на высокого вороного коня и увезет в огромный мир. А потом она будет нянчить кудрявых и шумных детишек, ждать мужа-героя из похода, прибирать их маленький домик и варить тот самый украинский борщ, рецепт которого обязательно восстановит! А богатство, знатность – вовсе они не нужны, если есть любовь и счастье!
   Пастор Эрнст Готлиб Глюк был человеком достойным и мудрым. Он перевел Священное Писание и Лютеранский катехизис на ливонское наречие, составил азбуку для латышских детей. Святой отец знал русский язык и в отличие от многих жителей Мариенбурга не считал московитов дикой ордой, угрожающей древней тевтонской цивилизации. Больше того, сей благочестивый и ученейший муж частенько наведывался в гости в Псково-Печорский монастырь, к тамошней просвещенной братии. Пастор думал перевести лютеранский вариант Библии на русский язык, так как, по его суждению, церковнославянское Священное Писание едва ли было понятно простым людям. Он нижайше просил шведского короля Карла XI открыть при лютеранских приходах школы для латышских и русских детей, но король не прислушивался к мольбам беспокойного пастора. У шведской короны хватало своих забот…
   Господин суперинтендант святой лютеранской церкви Ливонии благочинный Глюк жил в Мариенбурге с 1683 года. Позади осталась учеба в Виттенбергском и Лейпцигском университетах, годы скитаний и неустроенности. Теперь у него была своя усадьба, своя церковная кафедра, с которой он уже который год возвещал Слово Божие, были любимые дочери и была милая веселушка и упрямица Марта, которую он любил, как дочь. Смышленая девочка и живая, как огонь. Нрав бурный и непостоянный… Что и говорить – полячка, да еще и солдатская дочь! То плачет, то смеется, и вся так и горит огнем, вот вырастет – сведет с ума немало мужских сердец! Надо бы поскорее выдать ее замуж за какого-нибудь храброго и честного офицера, а то за торговцем-горожанином не усидит, уж больно прыткого нрава!
   Каждый вечер многочисленные домочадцы пастора Глюка собирались за чтением Библии. Достойнейший служитель Божий читал им собственный, латышский, перевод Ветхого и Нового Завета. Рукопись этого перевода была такой тяжелой, что Марта с трудом удерживала ее в руках, если нужно было стряхнуть с желтоватых листков пыль. Пастор сидел за длинным деревянным столом – рядом чада и домочадцы, дочери и сын, на краю стола – восемнадцатилетняя Марта. Она сидела тихо и смирно, опустив глаза и сложив руки на коленях, но горячее, безудержное воображение мгновенно рисовало перед ее мысленным взором яркие картины. В этот зимний вечер пастор читал про Эсфирь – бедную девушку, ставшую царицей. В комнате было сумрачно – единственная сальная свеча озаряла своим колеблющимся светом благородное и красивое, еще молодое лицо пастора, его длинные, до плеч, волосы и черный камзол из тонкого английского сукна, но скромного покроя. Эрнст Глюк совсем не походил на дородных, благообразных и благополучных, словно сытые домашние коты, лютеранских священников. Он был худощав и высок, неширок в плечах, но жилист и, наверное, достаточно силен. Его черные глаза, казалось, проникали в самую душу, а еще – Марта знала это наверняка – он умел лечить наложением рук.
   Преподобный Глюк все-таки убедил Марту посещать лютеранский храм, но ходила она туда исключительно из-за захватывавших ее юное воображение проповедей пастора. Подобно тому, как сам Эрнст Глюк не видел в «латинской» вере ее покойных родителей препятствия праведности, Марта тоже считала его человеком добросердечным и вдохновленным свыше, хотя и несколько занудным. Однажды в церкви после службы к пастору подвели бесноватого, молодого крестьянского парня, соломенные волосы которого, казалось, стояли дыбом, а лицо корежила страшная нервная судорога. Несчастный извивался всеми своими членами и жутко выл, вырываясь из рук двух старших братьев. Они, здоровенные мужики, едва могли удержать одержимого дьяволом. «Петрас! Петрас! – сказал ему пастор. – Послушай меня! Изгони свой страх, уповай на Христа, и Спаситель поможет тебе…» А потом Марта, сидевшая на скамье, совсем близко от алтаря, вдруг увидела, как пастор ласково, словно ребенка, гладит Петраса по голове, а тот с благодарностью обнимает его колени, и по его осмысленному, доброму лицу обильно текут слезы. «Благодарение Господу!» – усталым голосом произнес пастор, и Марте показалось, что он с удивлением и недоумением смотрит на собственные руки, как будто раньше не подозревал о скрытой в них силе. Один из братьев Петраса сбивчиво забормотал слова благодарности, и все протягивал на мозолистой ладони горсточку истертых серебряных монет, но господин Глюк отказался принимать вознаграждение. «Не меня, а Господа нашего Вседержителя следует вам благодарить», – сурово сказал он, отстраняясь. И скрылся за алтарем, чтобы помолиться в одиночестве.
   А Марта еще долго сидела в церкви и размышляла над увиденным. Много удивительного застала она в доме господина Глюка, но таких чудес не видала никогда. Пастор Глюк был человеком совершенно особой породы – он знал древнееврейский и древнегреческий, прихожане благоговели перед ним. Жена и дети заходили в его рабочий кабинет на цыпочках. Марта, убиравшая кабинет пастора, несмотря на всю свою прыткость, тоже всегда забиралась туда тихонько, как мышь. Почтительно стряхивала пыль с тяжелой рукописи Библии, ласково разглаживала бумаги. Когда пастор завершил перевод на латышский Ветхого Завета, он посадил около своей усадьбы дуб, потом еще один – когда справился с переводом Евангелий. Марте нравилось в свободные минуты сидеть в тени этих дубов – ничего не делать, просто смотреть, как проплывают в небе над светлым озером Алуксне пышные, белые и легкие, словно кружево, облака. В такие минуты она улетала в мыслях очень далеко от Мариенбурга, в иные города и страны, которые ей обязательно, обязательно посчастливится увидеть!
   Эрнст Глюк знал необычайно много и любил рассказывать домочадцам о далеких странах и удивительных людях. Вот в этот вечер он читал про царицу Эсфирь и ее сурового мужа: «И было во дни Артаксеркса, – этот Артаксеркс властвовал над ста двадцатью семью областями – от Индии до Эфиопии…» Все расселись за длинным обеденным столом в годами установленном в доме порядке. Во главе восседал пастор со своей старинной Библией, страницы которой, словно ноты на пюпитре, почтительно переворачивал единственный сын священника – именем тоже Эрнст, сидевший по правую руку от отца.
   По левую руку Глюка располагалась его супруга Христина – сейчас, сообразно случаю, строгая и набожная. Но все в доме знали, что госпожа Христина ненадолго надела «постную маску» – как только ее муж захлопнет Священное Писание, в пасторше снова проснется светская дама, причем еще молодая и полная вельможной женственности и сдержанного кокетства. Когда местное дворянство устраивало балы, немало находилось тех, кто с сожалением вспоминал, что фрау Христина прекрасно танцует и поет, вот только петь ей нынче приходится одни псалмы, а о танцах и вовсе надобно забыть! А ведь как она, бывало, чудесно танцевала в доме у своих родственников, богатых и гостеприимных фон Паткулей! До тех пор, пока не встретила господина Глюка и не влюбилась в него! Неудивительно: он был так красив и так полон собственного достоинства, что смело мог соперничать с лучшими женихами округи, а еще – так умен, так красноречив, истинный златоуст!
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация