А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Траурный поезд имени Джона Уилкса Бута/Уорнер Бразерс/MGM/NBC" (страница 1)

   Рэй Брэдбери
   Траурный поезд имени Джона Уилкса Бута/Уорнер бразерс/MGM/NBC

   Я как раз устраивался, чтобы хорошенько вздремнуть после обеда, когда в мой кабинет ворвался Марти Фелбер.
   – Боже мой! – кричал он. – Вы непременно должны это увидеть!
   Я лениво откинулся на спинку кресла.
   – Увидеть что? – спросил я.
   Казалось, Марти вот-вот начнет рвать на себе волосы.
   – Вы что, не слышали? Туда, на станцию, прибыл специальный поезд из Вашингтона. Это настоящий паровоз, черт возьми, с настоящим котлом, который вращает колеса. Мы не видели здесь паровоза пятьдесят лет!
   – Но я-то видел паровозы.
   – Нет, нет, этот особенный. Весь черный, с траурными лентами.
   – С траурными лентами? А ну-ка, черт возьми, выйдем посмотрим.
   И мы, черт возьми, вышли.
   На станции мы принялись всматриваться в пустынный рельсовый путь. Где-то вдали послышался скорбный плач, а над горизонтом показалось облако розового пара, уносимого прочь под заунывные звуки.
   Черный поезд выскользнул из сумеречной пелены холодного моросящего дождя.
   – В нем есть пассажиры? – спросил я.
   – Слышишь, плачут?
   – Господи, да. Отойди.
   Черный поезд, словно мрачная туча, плыл, окутанный развевающимся позади шлейфом дождя и призрачного пара.
   Из локомотива продолжали вырываться клубы дыма, в то время как паровоз тащил за собой печальную вереницу вагонов угольно-черного цвета, украшенных пучками траурных ленточек вдоль крыш, из-под которых слышался шепот белесого пара, а из окон доносился непрерывный плач.
   На стенке одного из вагонов было написано: «MGM».
   На другом я прочел: «Уорнер бразерс».
   На третьем и четвертом – «Парамаунт» и «RKO».
   На пятом – «NBC».
   Я похолодел с головы до пят. И обмер.
   Наконец мы с Марти двинулись вдоль проходящих мимо вагонов.
   Шуршали траурные ленты на крышах, а окна каждого вагона, казалось, были омыты дождем.
   Пока мы неслись вдоль поезда, из паровоза снова и снова доносился до нас скорбный плач, и из окон непрестанно слышались печальные стоны.
   Наконец мы дошли до последнего, самого мрачного вагона и остановились, завороженно глядя сквозь закапанное дождем большое окно.
   Внутри покоился длинный, черный как ночь гроб в окружении белых цветов.
   Я стоял, будто сраженный молнией, сердце сжалось, словно стиснутое в неумолимый кулак.
   – Боже! – вскричал я. – Ужас! У моей бабушки в большой книге с картинками был точно такой поезд, только без надписей по бокам вроде «MGM» или «Парамаунт».
   Дальше я не мог говорить, у меня перехватило дыхание.
   – Господи, – изумленно прошептал я. – Гроб в окне. Он там, в гробу. Боже мой, да, это он!
   Я закрыл глаза.
   – Это траурный поезд Авраама Линкольна!
   Откуда-то с другого конца черного как смоль поезда донесся еще один тихий вскрик. Траурные ленты всколыхнулись.
   По платформе вприпрыжку бежал какой-то человек, это был мой старый приятель, Элмер Грин, пресс-агент киностудии. Он с размаху налетел на меня и прокричал мне в лицо:
   – Эй, ну что, попался на удочку? Я тебе сейчас все покажу. Пойдем.
   Но я словно прирос к земле.
   – Что-то не так? – спросил Грин.
   – Что все это значит?
   – Ты не плачешь? – сказал он. – Ну и не надо. Пойдем.
   Он снова помчался вдоль черных вагонов, мы с Марти поспешили за ним. Я шел спотыкаясь, не видя ничего от слез.
   Наконец он остановился и сказал:
   – Видите вон тот большой красный пульмановский вагон? Который не похож на все остальные? Загляните-ка. Среднее окно.
   – Четыре типа в деловых костюмах, в карты играют, курят сигары. А вот этот толстяк, постой-ка, это же…
   – Кто?
   – Луис Берт Майер, киномагнат из «MGM». Луи-Лев! Что он здесь делает? Он же умер!
   – Не совсем, насколько ты видишь. Ладно. Тогда, в тридцатом, Луис со своими подручными сели в этот огромный красный вагон, поезд отправился от студий «MGM» по специальной железной дороге в Глендейл на предпремьерные показы. Потом они снова забрались в этот супернавороченный игрушечный поезд и покатили назад, приветствуя ликованием благожелательные анонсы и разрывая на мелкие кусочки плохие.
   – И что же? – уныло спросил я.
   – А то, что, когда все поезда такие, и вдруг кто-то появляется вот на таком, поневоле обратишь внимание. А теперь залезай в вагон и посмотри на Луиса Майера, ожившего христиано-иудейского араба, сидящего, как пойманная бабочка, в этой огромной машине времени.
   Невидящими глазами я уставился на свои ноги.
   – Ну надо же! – произнес Грин. – Помоги-ка мне забросить его в вагон.
   Марти подхватил меня под локоть с одной стороны, Грин – с другой, и вместе они рывком закинули меня в поезд.
   Мы, спотыкаясь, пошли через наполненные дымом вагоны, в которых множество людей тасовали и перетасовывали карты.
   – Боже мой! – воскликнул я. – Неужели это Дэррил Занук, глава компании «Двадцатый век Фокс»? А там Гарри Кон, гроза Гауэр-стрит? Какого черта они затесались в этот кошмар?
   – Как я уже сказал, они попались в Сеть для Бабочек, которая поворачивает время вспять. Самый гигантский в истории сачок выудил их из могил, сделав им предложение, от которого они не могли отказаться: участок в шесть футов или билет на Вечный Экспресс имени Джона Уилкса Бута.
   – Господи, твоя воля!
   – Нет, это все Элмо Уиллс, – прокричал Грин. – На базе студии «MGM» в Лас-Вегасе он соединил несколько компьютеров в совершенно несовместимый агрегат и пришпандорил к нему суперпередвижную бейсбольную перчатку.
   Я внимательно вглядывался в наполненный дымом игорный вагон.
   – Вот так, значит, нынче попадают на поезд?
   – Да, – небрежно ответил Грин.
   – Снаружи на каждом вагоне – названия кинокомпаний, – продолжал я. – А внутри – покойные магнаты, живьем.
   – Они все вложили деньги в виртуальную Сеть и в Элмо, который говорил: «Величайший паровоз в истории? Поезд, благодаря которому вернулись домой Бобби Кеннеди и Рузвельт? Какой поезд сто лет назад объехал всю страну под всеобщий плач?»
   Я почувствовал, как щека моя увлажнилась слезой.
   – Похоронный поезд, – тихо ответил я. – Поезд Эйба Линкольна.
   – Дай ему сигару.
   Поезд дернулся.
   – Он что, отправляется?! – закричал я. – Я не желаю, чтобы меня видели среди этой мерзости.
   – Останься, – сказал Грин. – Назови свой гонорар.
   Я чуть не ударил его по улыбающейся физиономии.
   – Будь ты проклят!
   – Я уже проклят, – рассмеялся Грин. – Но собираюсь оправдаться.
   Поезд снова дернулся и заскрежетал.
   Моего приятеля Марти швырнуло вперед, а затем бегом потащило назад.
   – Ты должен это видеть! Следующий вагон до отказа набит адвокатами.
   – Адвокатами? – Я обернулся к Грину.
   – Они строчат судебные иски, – сказал Грин. – За задержки в расписании. В каких городах мы останавливаемся? Какие передачи мы даем в эфир? Какие договоры мы подписываем с авторами книг? На чьей мы стороне: Эн-би-си или Си-эн-эн? И тому подобное.
   – И тому подобное! – закричал я и вслед за Марти нырнул головой вперед.
   Мы мчались через толпу безумцев, которые все поголовно кричали, показывали на нас пальцем и сыпали проклятиями.
   Добравшись до четвертого вагона, я рывком распахнул дверь и погрузился в кромешную тьму, наполненную мерцанием огней; танцующие светлячки невидимых машин.
   Повсюду вспыхивали яркие пучки света и призрачные тени компьютерной подсветки.
   Эта мрачная пещера сияла лампочками, будто в ней находился пульт управления космического корабля; какой-то человечек, чуть ли не карлик, быстро-быстро бегал по консоли своими паучьими пальцами. Да, это был он, изобретатель невероятного, крамольного Жнеца Бабочек.
   Я поднял руки со сжатыми кулаками, и карлик воскликнул:
   – Вы намерены побить меня?
   – Побить? Нет. Убить! Что вы натворили?
   – Натворил? – вскричал он. – В моих руках история, передаваемая из уст в уста. Я могу забросить свою Сеть и выловить колесницу Бен-Гура или корабль Клеопатры, посеять смуту и отпустить на волю псов времени.
   Он опустил взгляд и погладил руками расцвеченные огнями очертания машины, и продолжал, созерцая минувшие годы и словно обращаясь к самому себе:
   – Знаете, я часто думал: если бы в ту ночь, в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, выстрел в театре Форда прогремел чуть раньше, этого траурного поезда никогда бы не было, и история Америки изменилась бы навсегда.
   – Что вы сказали? – переспросил я.
   – Выстрел, – повторил Элмо. – В театре Форда.
   – Выстрел, – прошептал я и подумал: «Никто не станет кричать “Пожар!” в переполненном театре. А что, если крикнуть это в переполненном паяцами поезде?»
   И вдруг я заорал:
   – Сукины дети!
   Я подскочил к задней двери вагона и распахнул ее настежь.
   – Ублюдки!
   Три дюжины адвокатов вскочили, услышав мой крик, пронзительный, как гудок паровоза.
   – Пожар! – кричал я. – Театр Форда горит! Пожар! – орал я.
   Все, кто был в этом проклятом, в этом страшном поезде, услышали мой крик.
   Распахнулись настежь старинные двери. С дикими воплями вылетели стекла в старинных окнах.
   – Постойте! – вскричал Грин.
   – Нет! – ревел я. – Пожар! Пожар!
   Я бежал из вагона в вагон, крича, раздувая пламя.
   – Пожар!
   Все до единого в панике, словно подхваченные ветром, вымелись из поезда.
   Платформа кишела несчастными жертвами и обезумевшими адвокатами, наспех записывавшими имена и что-то бормотавшими себе под нос.
   – Пожар, – прошептал я в последний раз.
   Поезд был пуст, как кабинет стоматолога в неудачный день.
   Грин, шатаясь, подошел ко мне; на сей раз это его ноги словно приросли к земле. Лицо его было пепельно-серым, казалось, ему не хватало воздуха.
   – Поворачивай поезд обратно, – сказал я.
   – Что?
   Марти повел меня через груды нетронутых гаванских сигар и игральных карт.
   – Назад, – простонал я. – Отправляй его обратно на Вашингтонский вокзал, в апрель тысяча восемьсот шестьдесят пятого года.
   – Мы не можем.
   – Вы же только что приехали оттуда. Назад, о боже, возвращайтесь назад.
   – У нас нет обратных билетов. Мы можем ехать только туда.
   – Туда? А что, у «MGM» еще остались свои железные дороги, не закатанные в асфальт? Так поезжайте по ним, как в тысяча девятьсот тридцать втором, бросьте Луиса Майера, скажите ему, что Тальберг[1] жив и едет в четвертом вагоне, Майера хватит сердечный приступ.
   – Луи?
   – И Гарри Кона тоже, – добавил я.
   – Но «MGM» не его студия.
   – Он может вызвать такси или отправиться на попутных, но никто больше не сядет в этот проклятый, дурацкий поезд.
   – Никто?
   – Если не хотят быть похороненными в театре Форда, когда я и впрямь возьму и подожгу его.
   Толпа адвокатов на платформе заволновалась и жалобно зароптала.
   – Они готовятся подать в суд, – сказал Грин.
   – Моя жизнь застрахована, я уступлю им свою страховку. Давай задний ход.
   Поезд вздрогнул, как огромный железный пес.
   – Поздно, мне пора идти.
   – Господи, конечно. Смотри.
   Все несчастные и их адвокаты, толкаясь, ринулись по вагонам, и о придурке, кричавшем «Пожар!», тут же позабыли.
   Поезд тронулся с ужасным скрежетом.
   – Прощай, – шепнул Грин.
   – Выкладывай, – устало сказал я. – Кто на очереди?
   – На очереди?
   – В этом твоем чертовом, в этом жутком Сачке для Покойников. Кого поймают, задушат и проткнут булавкой?
   Грин вытащил смятый листок бумаги.
   – Некто по имени Лафайет.
   – Некто? Да ты болван, тупица, неуч! Ты что, не знаешь, что Лафайет спас нашу Революцию, когда ему был всего двадцать один год, он поставлял нам оружие, корабли, обмундирование, людей?!
   – Здесь ничего такого не сказано. – Грин уставился в свои записи.
   – Лафайет был воспитанником Вашингтона. По приезде на родину он назвал своего первого сына Джордж Вашингтон Лафайет.
   – Это они упустили, – признал Грин.
   – Оглянись назад, в поколение семидесятых, они назовут кряду восемь десятков городов, в которых люди называли улицы, парки, районы его именем. Лафайет, Лафайет, Лафайет.
   – Э, постой-ка! – Грин ткнул пальцем в лист. – Точно, Лафайет будет во втором прощальном турне.
   Поезд издал кровожадный свист, колеса заскрежетали зубами.
   – До встречи в Спрингфилде. – Грин вспрыгнул на подножку последнего вагона. – В апреле.
   – А кто это еще с тобой? – прокричал я.
   Грин обернулся и крикнул в ответ:
   – Бут. Джон Уилкс Бут[2]. Он читает лекции прямо из окна вон того вагона, впереди.
   – Жалкий сукин сын, – пробормотал я.
   Грин прочел это по моим губам и повторил:
   – Жалкий сукин сын.
   И поезд укатил вдаль.
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация