А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тысяча и один призрак" (страница 16)

   XV. Монастырь Ганго

   Очнулась я в своей комнате. Я лежала на кровати; одна из двух женщин бодрствовала около меня.
   Я спросила, где Смеранда, и мне ответили, что она у тела своего сына. Я спросила, где Грегориска, и мне ответили, что он в монастыре Ганго.
   О побеге уже не было речи. Разве Костаки не умер?
   О браке тоже не могло быть речи. Разве я могла выйти замуж за братоубийцу?
   Три дня и три ночи прошли, таким образом, среди страшных грез. Бодрствовала ли я, спала ли, меня никогда не оставлял взгляд этих жгучих глаз на мертвом лице. Это было страшное видение.
   На третий день должны были состояться похороны Костаки.
   В этот день, утром, мне принесли от Смеранды полный вдовий костюм. Я оделась и спустилась вниз.
   Дом казался совершенно пустым – все были в часовне. Я отправилась туда же. Когда я переступила через порог, Смеранда, с которой я не виделась три дня, двинулась мне навстречу.
   Она казалась окаменевшей от горя. Медленным движением, движением статуи, она ледяными губами прикоснулась к моему лбу и замогильным голосом произнесла свои обычные слова: «Костаки любит вас».
   Вы не можете себе представить, какое впечатление произвели на меня эти слова. Это уверение в любви настоящей, а не прошедшей, это «любит вас» вместо «любил вас», эта замогильная любовь ко мне, живой, – все это произвело на меня потрясающее впечатление. В то же время мною овладело странное чувство, как будто я была действительно женой того, кто умер, а не невестой того, кто был жив. Этот гроб привлекал меня к себе, привлекал мучительно, как змея привлекает очарованную ею птицу. Я поискала глазами Грегориску.
   Он стоял бледный возле колонны; его глаза были устремлены ввысь, к небу. Не знаю, видел ли он меня.
   Монахи монастыря Ганго окружали тело, пели псалмы греческого обряда, иногда благозвучные, иногда монотонные. Я также хотела молиться, но молитва замирала на моих устах; я была так расстроена, что мне казалось, будто я присутствую на каком-то шабаше демонов, а не на собрании священников.
   Когда подняли тело, я хотела идти за ним, но силы меня оставили. Я почувствовала, как ноги подкосились, и оперлась о дверь.
   Тогда Смеранда подошла ко мне и знаком подозвала к себе Грегориску. Грегориска повиновался и подошел. Смеранда обратилась ко мне на молдавском языке.
   – Моя мать приказывает мне повторить вам слово в слово то, что она скажет, – пояснил Грегориска.
   Смеранда опять заговорила. Когда она кончила, Грегориска сказал:
   – Вот что говорит моя мать: «Вы оплакиваете моего сына, Ядвига, вы его любили, не правда ли? Я благодарю вас за ваши слезы и за вашу любовь, отныне вы моя дочь, как если бы Костаки был вашим супругом; отныне у вас есть родина, мать, семья. Прольем слезы над умершим и станем достойными того, кого нет в живых. Прощайте, идите к себе. Я провожу моего сына до его последнего жилища, а по возвращении запрусь с моим горем наедине, и вы не увидите меня раньше, чем оно не будет мною побеждено. Не беспокойтесь, я убью свое горе, ибо я не хочу, чтобы оно убило меня».
   Лишь вздохом я могла ответить на эти слова Смеранды, переведенные мне Грегориской.
   Я вернулась в мою комнату. Похоронная процессия удалилась.
   Я видела, как она скрылась за поворотом дороги. Монастырь Ганго находился в полумиле от замка по прямой, но разные препятствия заставляли петлять, и путь до него занял два часа времени.
   Стоял ноябрь. Дни были холодные и короткие. К пяти часам вечера уже совершенно темнело.
   Часов в семь я опять увидела факелы – это возвращался похоронный кортеж. Труп покоился в склепе предков. Все было кончено.
   Я уже говорила вам о том странном состоянии, которое овладело мною со времени рокового события, погрузившего нас всех в траур, и особенно с тех пор, когда я увидела, как открылись и напряженно уставились на меня глаза, закрытые смертью. В этот вечер я была подавлена волнениями пережитого дня и находилась в еще более грустном настроении. Я слышала, как били разные часы в замке, и мною все сильнее овладевала печаль, по мере того как приближался тот момент, когда умер Костаки.
   Когда пробило три четверти девятого, мною овладело странное волнение. Невыразимый ужас насквозь пронизал меня, сковал все мое тело; затем меня начал одолевать сон – он притупил все мои чувства; дыхание затруднилось, глаза мои заволокла пелена. Я протянула руки, попятилась назад и упала на кровать.
   И в то же время чувства мои не настолько притупились, чтобы я не могла расслышать шагов, приближавшихся к моей двери, затем мне показалось, что дверь открылась… Больше я уже ничего не видела и не слышала. Почувствовала только сильную боль на шее. А затем я погрузилась в глубокий сон.
   В полночь я проснулась. Лампа еще горела; я хотела подняться, но была так слаба, что пришлось два раза приподниматься. Однако я пересилила слабость, и так как, проснувшись, почувствовала все ту же боль на шее, которую испытывала во сне, то дотащилась, держась за стену, до зеркала и осмотрела себя.
   На шее остался след, похожий на булавочный укол. Я подумала, что какое-нибудь насекомое укусило меня во время сна, и так как чувствовала себя утомленной, то легла и уснула.
   На другой день я проснулась в обычное время. Открыла глаза и хотела было встать, но испытывала такую слабость, какую испытывала только один раз в жизни, когда мне пустили кровь.
   Я подошла к зеркалу и была поражена бледностью своего лица. Весь день я провела в печали. И в своем поведении я заметила нечто странное: у меня появилась потребность оставаться там, где я сидела; всякое перемещение стало для меня утомительно.
   Наступила ночь. Мне принесли лампу. Мои женщины, насколько я поняла по их жестам, предлагали остаться со мною. Я поблагодарила их, и они ушли.
   В тот же час, как и накануне, я почувствовала те же симптомы. Хотела было встать и позвать на помощь, но не могла дойти до дверей. Я смутно слышала, как пробило три четверти девятого. Раздались шаги, открылась дверь, но я уже ничего не видела и ничего не слышала – как и накануне, я упала навзничь на кровать.
   Потом, как и накануне, я ощутила острую боль на шее в том же месте.
   Проснулась я опять же в полночь и почувствовала себя еще более слабой, чем накануне.
   На другой день ужасное состояние не проходило.
   Я решила спуститься к Смеранде, невзирая на свою слабость, когда одна из моих женщин вошла в мою комнату и назвала имя Грегориски.
   Грегориска шел за ней следом. Я хотела встать, чтобы встретить его, но упала в кресло. Он вскрикнул, увидя меня, и хотел броситься ко мне, но у меня хватило силы протянуть ему руку.
   – Зачем вы пришли? – спросила я.
   – Увы, – проговорил он, – я пришел проститься с вами и сказать вам, что покидаю этот мир, который стал невыносим для меня без вашей любви и без общения с вами. Я пришел сказать вам, что удаляюсь в монастырь Ганго.
   – Вы лишились моего общества, Грегориска, – ответила я, – но не моей любви. Увы, я продолжаю любить вас, и мое великое горе в том и заключается, что отныне любовь эта является преступлением.
   – В таком случае я могу надеяться, что вы будете молиться за меня, Ядвига?
   – Конечно. Только недолго придется мне молиться за вас, – прибавила я с улыбкой.
   – Что с вами в самом деле? Отчего вы так бледны?
   – Я… Да сжалится надо мной Господь и возьмет меня к себе!
   Грегориска подошел, взял меня за руку, которую у меня не хватило сил отнять, и, пристально глядя на меня, сказал:
   – Эта бледность, Ядвига, неестественна. Чем она вызвана?
   – Если я скажу, Грегориска, вы сочтете меня сумасшедшей.
   – Нет, нет, скажите, Ядвига, умоляю вас. Мы находимся в стране, не похожей ни на какую другую страну, в семье, не похожей ни на какую другую семью. Скажите, все скажите, умоляю вас.
   Я все ему рассказала: о странной галлюцинации, овладевавшей мною в час смерти Костаки, о том ужасе, о том оцепенении, о том ледяном холоде, о той слабости, от которой я падала на кровать, о тех шагах, которые, казалось, я слышала, о той двери, которая, мне казалось, открывалась, наконец, о той острой боли, которой сопутствовали бледность и беспрестанно возраставшая слабость.
   Я думала, что Грегориска примет мой рассказ за начало сумасшествия, и заканчивала его с некоторым боязливым замешательством, но видела, что он, напротив, следил за этим рассказом с глубоким вниманием.
   Когда я кончила, он на минуту задумался.
   – Итак, – спросил он, – вы засыпаете каждый вечер без четверти девять?
   – Да, несмотря на все усилия мои преодолеть сон.
   – Вам кажется, что ваша дверь открывается?
   – Да, хотя я запираю ее на засов.
   – Вы чувствуете острую боль на шее?
   – Да, хотя ранка почти незаметна.
   – Не позволите ли вы мне посмотреть?
   Я запрокинула голову, и он осмотрел мою шею.
   – Ядвига, – сказал он через некоторое время, – доверяете ли вы мне?
   – И вы еще спрашиваете! – воскликнула я.
   – Верите ли вы моему слову?
   – Как святому Евангелию.
   – Хорошо, Ядвига, даю вам клятву, что вы не проживете и недели, если не согласитесь, и сегодня же, сделать то, что я вам скажу…
   – А если я соглашусь?
   – Если вы на это согласитесь, то, может быть, будете спасены.
   – Может быть?
   Он молчал.
   – Что бы ни случилось, Грегориска, – ответила я, – я сделаю все, что вы прикажете мне сделать.
   – Хорошо! Слушайте же, – сказал он, – а главное, не пугайтесь. В вашей стране, как и в Венгрии, как и в Румынии, существует предание.
   Я вздрогнула, так как вспомнила это предание.
   – А-а, – обрадовался он, – вы знаете, что я хочу сказать.
   – Да, – ответила я, – я видела в Польше людей, страдавших от этого ужасного недуга.
   – Вы говорите о вампирах, не правда ли?
   – Да, в детстве я видела, как на кладбище деревни моего отца выкопали сорок трупов. Все эти люди умерли в течение двух недель, и никто не мог определить причину их смерти. Семнадцать из них носили все признаки вампиризма, то есть трупы их были свежи, и они походили на живых людей; другие же стали их жертвами.
   – А как же освободили от них народ?
   – Им вбили в сердце кол и затем их сожгли.
   – Да, так обычно и поступают, но для вас этого недостаточно. Чтобы освободить вас от привидения, я должен знать, что это за привидение, и я с Божьей помощью это узнаю. Да, и если нужно будет, я буду бороться один на один с этим привидением, кто бы им ни был.
   – О, Грегориска! – воскликнула я в ужасе.
   – Я сказал «кто бы им ни был» и повторяю это. Но для того чтобы я мог успешно выполнить мое страшное намерение, вы должны согласиться на все, чего я от вас потребую.
   – Говорите.
   – Будьте готовы к семи часам. Отправляйтесь в часовню, пойдите туда одна. Вам придется, Ядвига, преодолеть свою слабость. Так нужно. Там нас обвенчают. Согласитесь, дорогая, чтобы я мог защищать вас, я должен иметь это право перед Богом и людьми.
   Оттуда мы вернемся сюда и тогда увидим, что делать дальше.
   – О, Грегориска, – воскликнула я, – если это он, то он убьет вас!
   – Не бойтесь ничего, моя дорогая Ядвига. Только согласитесь.
   – Вы хорошо знаете, Грегориска, что я сделаю все, чего вы пожелаете.
   – В таком случае до вечера!
   – Хорошо, делайте все, что вы находите нужным, а я буду помогать вам по мере моих сил.
   Он вышел. Через четверть часа я увидела всадника, мчавшегося по дороге в монастырь, – это был он!
   Как только я потеряла его из виду, то упала на колени и стала молиться так, как уже больше не молятся в вашей стране, утратившей веру. Я ждала семи часов и возносила к Богу и святым мои молитвы. С колен я поднялась лишь тогда, когда пробило семь раз.
   Я была слаба, как умирающая, бледна, как мертвец. Набросив на голову большую черную вуаль, держась за стенку, я спустилась по лестнице и отправилась в часовню, не встретив никого по дороге.
   Грегориска ждал меня с отцом Василием, настоятелем монастыря Ганго. За поясом у него был святой меч, реликвия одного из крестоносцев, участвовавшего во взятии Константинополя Виллардуином и Балдуином Фландрским.
   – Ядвига, – сказал он, положа руку на меч, – при помощи Бога я разрушу чары, угрожающие вашей жизни. Итак, подойдите смело. Вот святой отец, который, выслушав мою исповедь, примет наши клятвы.
   Начался обряд; быть может, никогда он не был так прост и вместе с тем так торжествен. Никто не помогал монаху; он сам возложил венцы на наши головы. Оба в трауре, мы обошли аналой со свечой в руке. Затем монах прибавил:
   – Теперь идите, дети мои, и пусть даст вам Господь силу и мужество бороться с врагом рода человеческого. Вы вооружены невинностью и правдой, и вы победите беса. Идите, и да будет над вами мое благословение!
   Мы приложились к священным книгам и вышли из часовни.
   Тогда я впервые оперлась на руку Грегориски, и мне показалось, что при прикосновении к этой храброй руке, при приближении к этому благородному сердцу жизнь вернулась ко мне. Я уверена была в победе, раз со мною Грегориска.
   Когда мы вернулись в мою комнату, пробило половина девятого.
   – Ядвига, – сказал мне тогда Грегориска, – нам нельзя терять ни минуты. Хочешь ли ты заснуть, как всегда, чтобы все произошло во сне? Или ты хочешь остаться одетой и видеть все?
   – С тобой я ничего не боюсь. Я хочу бодрствовать и видеть все своими глазами.
   Грегориска вынул из-под одежды освященную ветку вербы, влажную еще от святой воды, и подал ее мне.
   – Возьми эту вербу, – сказал он, – ложись на свою постель, твори молитвы Богородице и жди без страха. Бог с нами! Постарайся не уронить ветку: с нею ты сможешь повелевать и самим адом. Не зови меня, не кричи. Молись, надейся и жди.
   Я легла на кровать, скрестила руки на груди и положила на грудь освященную вербу.
   Грегориска спрятался под балдахином, о котором я упоминала и который находился в углу моей комнаты.
   Я считала минуты, и Грегориска, должно быть, тоже считал их.
   Пробило без четверти девять.
   Еще звучал звон часов, как я почувствовала знакомое оцепенение, знакомый ужас, знакомый ледяной холод, но поднесла освященную вербу к губам, и это ощущение исчезло.
   Тогда я ясно услышала шум размеренных шагов на лестнице – шаги приближались к моей двери.
   Затем дверь медленно, неслышно открылась, как бы сверхъестественной силой, и тогда…
   У рассказчицы сдавило, горло, она задыхалась.
   – И тогда, – продолжала она с усилием, – я увидела Костаки, такого же бледного, какой он лежал на носилках; с рассыпавшихся по плечам черных волос его капала кровь. Он был в обычном своем костюме, только ворот расстегнут, и виднелась кровавая рана.
   Все было мертво, все принадлежало трупу – тело, одежда, походка… И только одни глаза, эти страшные глаза, блестели, как живые.
   Странно, что при виде трупа страх мой не усилился, напротив, я почувствовала, что мужество мое возрастает. Без сомнения, Бог послал мне это мужество, чтобы я могла обдумать свое положение и защищать себя от ада. Как только привидение сделало первый шаг к кровати, я смело встретила его свинцовый взгляд и протянула к нему ветку вербы.
   Привидение попробовало двинуться дальше, но сила более могущественная, чем его сила, удержала его на месте. Оно остановилось.
   – О, – прошептало привидение, – она не спит, она все знает.
   Привидение говорило по-молдавски, однако же я поняла его, как будто слова были произнесены на понятном мне языке.
   Не сводя глаз с привидения, я увидела, не поворачивая головы, что Грегориска, подобно карающему ангелу, с саблей в руке, вышел из-под балдахина. Он перекрестился и медленно подошел, протягивая шпагу, к привидению; привидение при виде брата, в свою очередь, вытащило саблю и дико захохотало, но едва его сабля коснулась священного лезвия, как рука привидения беспомощно опустилась.
   Костаки испустил стон, полный отчаяния и злобы.
   – Что тебе нужно? – спросил он своего брата.
   – Именем Господа Бога нашего, – сказал Грегориска, – я заклинаю тебя, отвечай!
   – Спрашивай, – молвило привидение, скрежеща зубами.
   – Это я тебя поджидал?
   – Нет.
   – Я на тебя нападал?
   – Нет.
   – Я тебя убил?
   – Нет.
   – Ты сам наткнулся на мой меч! Я пред Богом и людьми невиновен в преступном братоубийстве; стало быть, ты исполняешь не божественную, а адскую волю, стало быть, ты вышел из могилы не как святой, а как проклятое привидение, и ты вернешься в свою могилу.
   – С нею вместе, да! – воскликнул Костаки и сделал невероятное усилие, чтобы овладеть мною.
   – Ты уйдешь один! – воскликнул, в свою очередь, Грегориска. – Эта женщина принадлежит мне.
   И, произнося эти слова, он кончиком меча притронулся к незажившей ране.
   Костаки испустил крик, как будто его коснулся меч огненный, и, поднесши левую руку к груди, попятился назад.
   В это самое время Грегориска двинулся одновременно с ним и сделал шаг вперед, устремив взор на мертвеца и упирая меч в грудь брата. Грегориска шел медленно, торжественно – так, должно быть, шествовали Дон Жуан и Командор. Под напором священного меча, подчиняясь непоколебимой воле Божьего борца, привидение отступало назад, а Грегориска теснил его, не произнося ни слова. Оба задыхались и были мертвенно-бледны; живой толкал перед собой мертвого, выгонял его из того замка, который был прежде его жилищем, и гнал его в могилу, в его будущее жилище.
   Клянусь вам, это было ужасное зрелище.
   А между тем под влиянием сверхъестественной, неизвестной силы я, не отдавая себе отчета, встала и пошла за ними.
   Мы спустились с лестницы, освещаемой в темноте одними сверкавшими зрачками Костаки, прошли галерею и двор. Тем же мерным шагом мы дошли до ворот; привидение пятилось назад, Грегориска протягивал руку вперед, я шла за ними.
   Это фантастическое шествие длилось не менее часа. Надо было вернуть мертвеца в могилу; но вместо того, чтобы идти по дороге, Костаки и Грегориска двигались по прямой, не заботясь о препятствиях: почва выравнивалась под их ногами, потоки высыхали, деревья отклонялись в сторону, скалы отступали. То же чудо, которое совершалось для них, совершалось и для меня, но мне казалось, что небо подернуто черным крепом, луна и звезды исчезли, только огненные глаза вампира сверкали во мраке ночи.
   Так мы дошли до монастыря Ганго, пробрались через кустарники, составлявшие ограду кладбища. Как только мы вошли под его сень, я увидела в темноте могилу Костаки, находившуюся около могилы его отца. Я не знала, где расположена его могила, а между тем теперь узнала ее.
   В эту ночь я все знала.
   Перед открытой могилой Грегориска остановился.
   – Костаки, – сказал он, – еще не все погибло для тебя, и голос Неба говорит мне, что ты будешь прощен, если раскаешься. Обещаешь ли ты уйти в свою могилу? Обещаешь ли ты больше не выходить оттуда? Обещаешь ли служить Богу, как ты теперь служишь аду?
   – Нет! – ответил Костаки.
   – Ты раскаиваешься? – спросил Грегориска.
   – Нет!
   – В последний раз спрашиваю тебя, Костаки!
   – Нет!
   – Ну, хорошо же! Зови на помощь Сатану, а я призываю Бога, и посмотрим, за кем останется победа.
   Два возгласа раздались одновременно, мечи скрестились, и засверкали искры. Борьба длилась одну минуту, которая показалась мне целой вечностью. Костаки упал. Я видела, как поднят был страшный меч, как вонзился он в тело и пригвоздил его к свежевскопанной земле.
   В воздухе раздался восторженный, какой-то нечеловеческий крик. Я подбежала. Грегориска стоял, но шатался.
   Я бросилась к нему и подхватила его.
   – Вы ранены? – спросила я с тревогой.
   – Нет, – сказал он, – но в таком поединке, дорогая Ядвига, убивает не рана, а борьба. Я боролся со смертью, и я принадлежу теперь смерти.
   – Друг мой! – воскликнула я. – Уйди отсюда поскорее, и жизнь, быть может, еще вернется!
   – Нет, – возразил он, – вот моя могила. Но не будем терять времени: возьми немного земли, пропитанной его кровью, и приложи к нанесенной им ране. Это – единственное средство предохранить себя в будущем от его ужасной любви.
   Я повиновалась дрожа. Я нагнулась и взяла окровавленную землю; нагибаясь, я видела пригвожденный к земле труп: освященный меч пронзил его сердце, и черная кровь обильно сочилась из раны, как будто мертвец умер только теперь.
   Я размяла комок окровавленной земли и приложила ужасный талисман к своей ране.
   – Теперь, моя обожаемая Ядвига, – сказал Грегориска слабеющим голосом, – выслушай мои последние наставления. Уезжай из этой страны как можно скорее. Одно лишь расстояние обезопасит твою жизнь. Отец Василий выслушал сегодня мою последнюю волю и выполнит ее. Ядвига, один поцелуй – первый и последний. Я умираю, Ядвига. – И, произнеся эти слова, Грегориска упал возле своего брата.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация