А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Рейхов сын" (страница 1)

   Сэй Алек
   Рейхов сын

   Kapitulieren wird Deutschland niemals, niemals, jetzt nicht und in drei Jahren auch nicht.
Hitlerrede am 8.11.1939 Burgerbraukeller, Munchen[1]

   Предисловие

   8 ноября 1938 года в Берлине появился странный молодой человек, утверждающий, что явился из 2006 года. Не соответствующая времени одежда, своеобразный немецкий язык и, главное, мобильный телефон и mp3-плеер, которые были при нем, заставляют верхушку Третьего Рейха принять его бредовые россказни всерьез.
   К сожалению, он очень мало может рассказать как об истории, так и о технике, а в мобильнике у него нет ничего, кроме музыки и порно, но все же некоторые выводы на основании его показаний сделать удается. История начинает развиваться иным путем.
   Получив от Чехословакии Судетскую область, Гитлер не аннексирует эту страну. Раздела Польши между Германией и СССР не происходит. Более того, в обмен на Данцигский коридор президент Мошицкий получает возможность захватить Литву, что и делает (несмотря на отчаянное, но недолгое сопротивление литовцев) 30 апреля 1939 года. Польша вновь становится Речью Посполитой. Эстония и большая часть Латвии отходят к СССР.
   Будучи твердо уверены в дальнейшем германо-польском наступлении на Советский Союз, Англия и Франция посылают в воюющую с СССР Финляндию сорокатысячный экспедиционный корпус под прикрытием мощной эскадры боевых кораблей. Почти сразу после этого английские и французские бомбардировщики наносят из Сирии авиаудар по нефте промыслам Кавказа и черноморским портам Страны Советов, однако решительного успеха операция «Бакинская нефть» не приносит. Попытка склонить Турцию к совместным действиям против СССР оканчивается ничем, и Новая Антанта объявляет войну и этой стране, надеясь за неделю-две принудить ее к капитуляции и вторгнуться на Советский Кавказ через ее территорию.
   Несмотря на успех начальной фазы войны, Турция, благодаря помощи Болгарии, Югославии, Румынии, Венгрии, СССР и – незначительной – Германии, также вступившей в войну против Франции и Англии, устояла, и продолжила сопротивление.
   Однако войска Вейгана и О’Коннора уверенно рвутся к Анкаре, а ожесточенные бомбежки советских и турецких территорий продолжаются…

   Часть I
   Das kleine Edelweiss[2]

   Так оставьте ненужные споры!
   Я себе уже все доказал.
   Лучше гор могут быть только горы,
   На которых еще не бывал…
Владимир Высоцкий, «Прощание с горами»
   А внизу дивизии «Эдельвейс».
   И «Мертвая голова».
Михаил Анчаров, «Баллада о парашютах»
   Северное побережье Турции,
   окрестности города Герзе
   12 марта 1940 года, 06 часов 12 минут
   Холодные волны Черного моря, свинцово-серые в утренних сумерках, лениво накатывались на галечный пляж, и с тихим шорохом откатывались назад. Откатывались, чтобы вновь омыть гальку пляжа и то, что на него вынес прибой. А вынес он этим утром немало.
   – Какой черт понес этого русского вдоль побережья, прямо под английские бомбы? – оберфельдфебель Рольф Фишер был трезв, хотел спать, и, как следствие, был чертовски зол на капитана советского парохода, подставившего свою, несомненно заслужившую участь металлолома, лоханку под атаку ночного пикировщика Новой Антанты. – Не мог подохнуть где-нибудь посреди моря, чтобы честные немцы могли спокойно выспаться?
   – Не бурчи, Ролле, – усмехнулся обер-лейтенант Дитер фон Берне. – Как говорят на южных островах, «кто знает, что принесет прилив». Сейчас перевалим холмик, глянем, что да как, и обратно.
   – Ага. Как раз ко времени побудки и вернемся. – Фишер не разделял благодушного настроя своего ротного, который – в 100-м горном полку об этом не знал только глухой, – обходился двумя-тремя часами сна в сутки. – И вообще, предчувствие какое-то поганое у меня…
   Предчувствие его не обмануло. Нескольких бойцов в фельдграу, включая всего месяц как прибывшего в полк фаненюнкера Инго Ортруда, буквально вывернуло наизнанку при виде утреннего морского пейзажа.
   – Господи Боже мой, Дева Мария… – ошарашенно пробормотал не замеченный прежде в религиозности оберфельдфебель и перекрестился.
   Дитер фон Берне сглотнул вставший в горле ком:
   – Отставить блевать! Быстро все вниз, может, кто-то еще жив!
   В каких-то трех-четырех сотнях метрах от берега из волн выглядывал кусок закопченного, развороченного взрывами борта советского парохода, а прямо перед Фишером и фон Берне по всему пляжу валялись выброшенные морем тела. Обожженные, искалеченные взрывами и огнем.
   Тела детей.
   Их было много, больше сотни. Мальчишки и девчонки от шести-семи лет до подростков годков пятнадцати, рваные и переломанные, в лохмотьях, покрытых гарью и кровью, которые не смогла смыть даже морская вода. Кого-то из них прилив вынес на берег, кого-то, словно ветхую тряпичную куклу, прибой болтал на самой своей кромке, иные едва видны были из-под воды, рядом с берегом…
   – Тощенькие-то все какие, прям сущие цыплята, – произнес Фишер, закуривая папиросу. Полчаса спустя, когда солнце уже начало несмело выглядывать из-за горизонта, солдаты продолжали осмотр тел на предмет наличия оставшихся в живых, но надежд на успех не было никаких. Все трупы были либо изувечены взрывами и осколками, либо несли на себе ожоги, несовместимые с жизнью. Чаще, впрочем, было и то, и другое. – Не кормили их там, что ли, в их СССР?
   – Ты ненаблюдателен, Ролле, – командир второго взвода, фельдфебель Шварц, хотя и не курил, присел рядом, на здоровенный валун, где разместил свое седалище его товарищ. – Мальчишки все с бритыми головами, одежда на них из одного материала, и, судя по всему, была если не одинаковой, то единообразной… Тебе это ничего не напоминает?
   Фишер затянулся и задумчиво поглядел на Шварца.
   – А скажите, когда вам давали по зубам последний раз, герр Холмс? – спросил он. – А то у меня сейчас как раз возникло почти непреодолимое желание это сделать.
   – Перед самой отправкой в Турцию, герр Ватсон, в заведении мадам Лили, где мы с вами, геноссе, не поделили Адель и толстушку Инкен с летунами. Вы, камрад, помнится, тогда схлопотали стулом по хребтине, отчего тот утратил целостность и превратился в топливо для камина. А вывод из всего того, что я тебе до этого сказал, Ролле, самый простой.
   Однако озвучить этот вывод фельдфебель не успел.
   – Герр обер-лейтенант! Есть один живой! – донесся взволнованный крик Ортруда. Юноша быстро справился со скрутившим его спазмом, и в дальнейшем вполне успешно исполнял свои ефрейторские обязанности[3].
   Все присутствующие тут же поспешили на зов фаненюнкера.
   Когда Шварц и Фишер добрались до места обнаружения выжившего, там уже был ротный санитётерфельдфебель Северин с еще более мрачным, чем обыкновенно, лицом, меряющий пульс едва заметно дышащему пареньку лет четырнадцати-пятнадцати. Удивительно, но молодой человек выглядел сравнительно целым, что «ротный коновал» и не замедлил подтвердить:
   – Открытых ран нет, переломов, кажется тоже, – сообщил он фон Берне. – Конечно, могут быть внутренние ушибы и гематомы, разрыв органов…
   – Ты, как всегда, оптимистичен, Ганс, – скривился Шварц.
   – …однако на это ничего не указывает. Я бы предположил шок от контузии. Кроме того, он, вероятно, наглотался морской воды.
   Словно услыхав его слова, мальчик приоткрыл глаза, обвел окружающих мутным взглядом и простонал:
   – Pit’.
   – Что он сказал? – спросил ротный. – Кто-нибудь понимает по-русски?
   – Он попросил пить, герр обер-лейтенант, – сообщил оберягер Бюндель. – Я знаю русский.
   Ни говоря ни слова, Дитер фон Берне отцепил от пояса свою фляжку, открыл ее и поднес горлышко к губам пацана. Тот сделал несколько жадных глотков, поперхнулся и закашлялся.
   – Пока довольно, герр офицер, – Северин мягко отстранил руку с фляжкой. – Обезвоживания у него нет.
   – Бюндель! – фон Берне обернулся к оберягеру. – Спросите у него, хотя бы, как его зовут.
   – Яволь. – Унтер встал на одно колено рядом с пареньком и по-русски, медленно и раздельно, произнес: – Как тьебя зов’ут, мальчьик?
   – Гена… Кудрин, – тихо прохрипел тот, и снова потерял сознание.
   – Was?!! – всем присутствующим показалось, что сейчас у оберягера глаза лопнут от изумления.
   – Что он сказал? – поинтересовался фон Берне.
   – Прошу простить, герр обер-лейтенант, но, если я правильно понял, он утверждает, что его имя – Гейнц Гудериан!

   Герзе,
   казармы I-го батальона 100-го горного полка
   12 марта 1940 года, 08 часов 25 минут
   В иное время года и при иных обстоятельствах Дитер фон Берне с удовольствием побывал бы в этом городке. Прекрасные пляжи, приятные пейзажи – тишь, благодать… Деревня чертова. Или как это турки называют? Аул? Или не аул? Надо бы узнать, потому как от командования пришел приказ: «Офицерскому составу выучить турецкий язык в кратчайшие сроки, для максимально полного взаимодействия с союзниками». Видел Дитер этих союзников – без слез на таких вояк и не глянешь. Не радовали турки обер-лейтенанта ни вооружением, ни выучкой. Да и участившиеся переезды также отнюдь не радовали. Вроде бы едва-едва успели обустроиться под Бухарестом, обжиться – и тут раз тебе, и такой поворот. Быстро пакуй вещи и отправляйся в Турцию, незнамо от кого ее защищать.
   Вернее – от кого, это-то, положим, отлично известно. А вот весь вопрос в том – на хрена? Мало того, что Кригсмарине в полном составе уже который день не может выловить в луже, именуемой Балтийским морем, франко-британскую эскадру – да что эскадру, даже торпедированный подводниками английский авианосец изловить не могут, сжигая тонны топлива почем зря, – так теперь русских не только на море, их еще и на суше надо защищать! Прут англичане с французами на вас через Турцию, так помогите президенту Ине… Ину… Инёню (вот фамилия – язык сломать можно!), введите войска с Кавказа. Ах, там восстания? И в Крыму тоже? И на Украине? А почему в Фатерлянде никто восстание не поднимает? А потому, что если б в Рейхе были недовольные, их бы уже давно не было! Нет, видать, у русских фюрер, как его – Сталин? – какой-то мягкотелый. Либерал, не иначе. Вот и доминдальничался с оппозицией: война, а у него недовольные. И детишки тонут почем зря.
   Зрелище пляжа, покрытого изуродованными детскими телами – в этом фон Берне не желал признаваться даже себе, – произвело на него жуткое впечатление. В первый миг хотелось того урода, который сбросил бомбы на пароход, нет, не удушить, порвать на множество кровавых кусочков, причем ме-е-едленно. Чтоб помучился, гад. Это потом уже холодный разум убеждал своего владельца, что пилот британского «Mosquito» не знал, что или кто находится в трюмах корабля: люди, нефть, военные грузы для турецкой армии, или, например, грузинское вино. Человек просто выполнял поставленную задачу – топить все, что плавает. Знай он о пассажирах, отвернул бы, наверное, ручку штурвала, не сбросил бы свой смертоносный груз на старую калошу… Но это понимал разум. А руки-то все равно чесались.
   – Ну, как там мой недоутопленник? – поинтересовался Дитер, входя в лазарет.
   Лазаретом, конечно, это помещение можно было назвать весьма условно. Батальон прибыл в Герзе всего два дня назад и еще не обустроился в выделенном местной магистратурой, или как оно у турок называется (фон Берне мысленно поставил себе в памяти галочку рядом с галочкой про деревню), здании системы «барак», класс – «слабо благоустроенный», тип – «давно нежилой». И даже прекрасный песчаный пляж рядом с казармой не радовал, как и близость моря. Холодно, черт возьми! Март месяц. Какое уж тут загорать да купаться? Война, опять же…
   – Недурно, весьма и весьма недурно, – отозвался командующий этим заводом по оздоровлению Вермахта, штабсартц Рот. – Небольшая контузия, совсем пустяковая, ни заикаться, ни непроизвольно дергаться и мочиться в постель не будет. Ну, и некоторое сотрясение мозга. Два-три денька на койке проваляется и будет как новый. А с учетом того, какой он недокормленный – так и получше, пожалуй.
   – Что, интендант Зюсс поставил парнишку на довольствие? – хмыкнул обер-лейтенант.
   – Да куда б он делся? Приказ самого майора Шранка. Да и без приказа бы поставил, – врач махнул рукой. – Он же интендант, а не чудовище какое.
   В том, что касается интендантов, Дитер имел прямо противоположное высказанному штабсартцем мнение, которое, впрочем, благоразумно оставил при себе.
   – Ну, а сам парнишка что говорит про себя, Берко?
   – Димо, ты меня прямо удивляешь. Откуда ж мне быть в курсе, если я по-русски знаю только три слова: Lenin, Stalin, tovarisch.
   – А… как же ты его тогда опрашивал? – изумился фон Берне.
   – А твой Бюндель на что? Вот через него и опрашивал.
   «Похоже, скоро оберягер получит прозвище „стетоскоп“», – подумал Дитер.
   – Он, между прочим, еще не ушел, – меж тем продолжил Бернард Рот. – Так что можешь сам спросить у юноши все, что тебе интересно. Как лечащий врач – не возражаю.

   Герзе,
   лазарет I-го батальона 100-го горного полка
   12 марта 1940 года, 08 часов 35 минут
   – Ну, молодой человек, как самочувствие? – преувеличенно бодро поинтересовался у паренька фон Берне. Оберягер Бюндель перевел вопрос, попытавшись изобразить интонацию.
   «Боже ж ты мой, прав Берко, тысячу раз прав, – подумал обер-лейтенант. – Хоть отъестся мальчик. Вот же, без слез не взглянешь. Лысенький, тощенький – кожа да кости – ну ровно цыплак ощипанный. В чем душа держится-то? И ведь не потонул! Было б сало, понятно отчего, а при таком теловычитании, как у него, плавучесть должна быть отрицательной».
   – Говорит, что вроде бы неплохо, только голова кружится и тошнит немного. Еще жалуется на небольшой звон в ушах, – сообщил Бюндель.
   – Ну, это ерунда, – улыбнулся обер-лейтенант. – Сотрясение. Помню, на чемпионате по боксу между полками меня один бугай из «Великой Германии» так приложил, что я потом три дня пластом лежал. Врачи еще удивлялись, чему у меня там было сотрясаться?.. Курт, а вот переводить последнюю фразу было вовсе не обязательно. Так, о чем я? А, собственно, расскажите мне, как вы оказались на том корабле, куда плыли. Ну, и кто же вы действительно такой, Гейнц Гудериан?
   Мальчик внимательно выслушал перевод вопроса, кивнул, понял я вас, мол, набрал воздуха в легкие и начал рассказывать.
   Отец Генки был офицером еще в той, царской армии. Не генерал, или полковник какой, нет. Обычный пехотный прапорщик. Умом ли, иными ли какими талантами, он выбился в офицеры из нижних чинов, это теперь уже вряд ли кто-то сможет сказать, однако о своем социальном происхождении не забыл, и когда в октябре 1917-го грянула Революция, ее поддержал. Не подозревал тогда еще прапорщик Андрей Кудрин, что именно из-за своего офицерского прошлого уже через двадцать лет превратится он из героев, проливавших кровь на полях Гражданской за благо трудового народа, в «неблагонадежный элемент», во врага того самого народа, за который насмерть рубился с белогвардейцами. Не знал, что, выступая на стороне восставших, тем самым «втирался в доверие с целью вредительства», что в званиях рос затем не по заслугам, а исключительно как «участник контрреволюционного заговора». И о том, что на три разведки разом работает, тоже не знал.
   Мать Генки, как «пособницу», забрали вместе с отцом, да вместе с ним же к стенке и поставили. Ну, а Генка… То ли не поднялась рука у следователя на несмышленого пацана, то ли заступники из друзей отца, решившие о сыне порадеть, сыскались, то ли еще случилось что – но отправили Генку в детский дом. На Кавказ, от столицы подальше.
   Там и обитал Генка Кудрин последние три года. Плохо ли, хорошо ли… Зато живой. Клеймо «сын врага народа», конечно, никто не отменял, и парень понимал, насколько трудно ему придется в жизни, когда придет время выйти из приюта, но в детском доме он был не единственный такой, так что рукоприкладства от более сильных воспитанников ожидать не приходилось: любого задиру враз бы толпой замяли, появись в его придирках хоть намек на судьбу родителей. По иным другим причинам – запросто, вплоть до глупого «В морду получить заказывал? Нет? Ерунда, оплачено!»
   Впрочем, жизнь не была такой уж беспросветной. Пускай жилось голодно, пускай силенками он не удался в отца – при недоедании-то и не удивительно, – зато рос жилистым и выносливым. Нет, не был он мальчиком для битья. Остервенело отбиваясь, вместо того чтобы стерпеть несколько пинков и затрещин, был он несколько раз изрядно бит… и оставлен в покое со словами: «Ну его на фиг, блаженного. Еще до смерти пришибем». Хотя на самом-то деле причиной тому была насквозь прокушенная ладонь одного из вожаков.
   «Вот так мы и жили, спали врозь, а дети были», – прокомментировал все сказанное парень, ввергнув Бюнделя в ступор – тот попросту не знал, как это перевести.
   А потом был страшный день, третье марта, когда на Батуми с небес начали сыпаться бомбы, осколки зенитных снарядов и сбитые самолеты. Какие объекты были приоритетными целями для англофранцузских пилотов, Генка, конечно же, не знал. Знал он другое: и бомбы, и сбитые машины упали по большей части на жилые дома. Город затянуло дымом пожаров, с которыми не справлялись команды брандмейстеров, люди растаскивали завалы, пытаясь вытащить уцелевших под ними родных – да хоть бы и не спасшихся, хоть бы и просто тела своих близких, – и гибли под обрушивающимися конструкциями, уцелевшими, стоящими после взрыва, но державшимися, что называется, «на соплях». Власти страны оказались готовы к отражению агрессии. А вот к устранению последствий агрессии, мягко говоря, – не очень.
   Ко всем прочим бедам, на Кавказе, многие районы которого и так числились живущими при Советской власти лишь номинально, вдруг оказалось множество этой самой властью, да и просто представителями других народов, а то и тейпов, обиженных и угнетаемых. И если в Крыму и на Украине хотя и начали изредка постреливать, но в целом жить там оставалось можно, то Кавказ полыхнул. Откуда только оружие-то взялось?
   Откуда – этого, Генка, конечно же не знал. Зато отлично знали в организации «Прометей», чутко направляемой британской SIS, французским Вторым бюро Генштаба и польской «Экспозитурой». Не знал Генка и того, что крымские и украинские схроны так и сгинут в безвестности или, со временем, будут обнаружены, не дождавшись ожидаемого немецкого вторжения, на которое так рассчитывали западные кукловоды советских националистов. Откуда обычному детдомовцу догадываться о столь высоких материях? Определенно неоткуда.
   А вот Валерий Минаевич Бакрадзе, председатель СНК Грузинской ССР, если и не был посвящен во все детали происходящего, то уж всяко знал и понимал многое. А еще он знал Кавказ и народы, его населяющие. Именно по его распоряжению детдомовцев, престарелых и всех прочих, о ком некому будет позаботиться, буде тут воцарится анархия, начали грузить на пароходы и отправлять в Одессу и Севастополь. Так, по мнению Бакрадзе, у них было гораздо больше шансов выжить. И не его вина, что капитан тихоходной, дореволюционной еще постройки посудины отчего-то решил везти свой живой груз не напрямик через Черное море, а прокрасться вдоль турецкого побережья, а затем, на долготе Севастополя, повернуть строго на север. Как показала история, перехитрил он и самого себя, и своих пассажиров.
   Почему этой злополучной ночью ему, Генке, не спалось. Зачем, вместо того, чтобы ворочаться на койке, он тихонько оделся и вышел на палубу – этого он и сам не знал. Просто отчего-то захотелось оказаться снаружи, на свежем воздухе, полюбоваться звездами. А полюбовался тенью, из ниоткуда рухнувшей на корабль из поднебесья. Потом был ужасный взрыв, подбросивший Генку вверх, перевернувший несколько раз в воздухе, да и приложивший о воду плашмя.
   – Дальше я ничего не помню, товарищ обер-лейтенант, – закончил свое повествование Кудрин. – Даже как вы меня на берегу из фляжки поили, не помню, мне об этом уже тут Курт рассказал.
   – Понятно, – кивнул фон Берне. – Ну что ж, поправляйтесь, Гейнц. Если у вас больше нет вопросов, то я пойду. Дела.
   – Вообще-то есть один вопрос.
   Парнишка смешно сморщил нос, задумавшись, стоит ли отвлекать таким пустяком немецкого красного командира (ладно, пусть не красного, но все же), и решив, что надолго его не задержит, спросил:
   – А почему меня тут все называют Гейнц Гудериан, а не Гена Кудрин? У меня имя сложное, да?

   Герзе, штаб I-го батальона 100-го горного полка
   12 марта 1940 года, 09 часов 40 минут
   – Дитер, ты вот хочешь мне сказать, что я теперь должен переделать и приказ о постановке мальчика на довольствие, и выписанный на него аусвайс? – майор Макс-Гюнтер Шранк смотрел на командира второй роты с явным неудовольствием. – Ты, вообще-то, не мог раньше сообщить, что этого мальчика зовут Gena Kudrin? И не надо на меня так глядеть, обер-лейтенант. Я уже доклад о спасении одного человека и гибели прочих пассажиров парохода «Черноморец» в штаб полка отправил.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация