А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "О значении наших последних подвигов на Кавказе" (страница 3)

   Отзывы наших кавказцев о нравах и быте горских племен очень разногласны. Некоторые хвалят простоту их жизни, великодушие, гостеприимство, отвагу; многие, напротив, уверяют, что в горы проник уже глубокий разврат, что горцы теперь – не только хищны и хитры, как дикари, но и подлы и алчны к деньгам в высшей степени, как самые цивилизованные азиатцы. Отзывы эти не так трудно помирить, как кажется. Вероятно, одним случалось видать черкесов, еще оставшихся верными своим первоначальным обычаям и преданиям; другие же – и несравненно чаще – имели дело с горцами, которых уже коснулось веяние европейской цивилизации. Известно, как в самом начале усвоивается народом, всегда и везде, новая цивилизация: дурная, ложная, внешняя сторона всегда принимается раньше, чем истинно полезная и существенная. Вспомним хоть то, как мы сами усвоивали европейскую образованность со времен Петра Великого!.. Разумеется, это происходит вовсе не оттого, чтобы человек по природе своей был наклонен более к дурному, а просто оттого, что внешность и дрянь образованности можно перенять в несколько часов или даже просто купить, тогда как для усвоения внутреннего существа ее надобно органически развиться. К этому присоединяется всегда и то, что сами цивилизующие гораздо охотнее принимают на себя в этом деле роль расчетливых купцов, нежели заботливых садовников. Не удивительно поэтому, что чеченцы и лезгины развращаются при одном только приближении цивилизации к окраинам их гор и лесов; но теперь русскому управлению и предстоит именно задача – сделать влияние образованности не губительным для чистоты нравов, а благотворным. До сих пор поневоле иногда приходилось русским действовать вопреки началам истинно цивилизующим: военное положение страны предписывало меры, которые могли развивать в горцах дурные страсти, но полезны были для утверждения нашего могущества. Например, система поселения и поддержания взаимных раздоров между владетелями и племенами – необходима была для того, чтоб держать горцев в повиновении; а между тем от этого развивалось в племенах недоверие, подозрительность, неуважение общего интереса страны. Точно таким же образом, в продолжение нашей борьбы на Кавказе, мы необходимо должны были развивать в горских племенах и алчность к деньгам. Мы показали им, что деньгами можно покупать разные удобства жизни, а затем дали повод думать, что деньги можно приобретать не усиленным и честным трудом, а услугами нам, во вред их единоплеменникам. Так, нужно ли было наказать мирного черкеса, убежавшего к врагам нашим, – мы назначали ему цену, и его доставлял к нам иногда даже родственник его. Нужно ли узнать дорогу, – за известную плату является проводник; нужно ли сохранить в тайне какое-нибудь предприятие, – и тут за молчание давали деньги. Г-н Зиссерман рассказывает, как в 1852 году нужно было русским проникнуть в аул одного наиба, где находилось два орудия. Но аула нельзя было бы взять, если бы наиб хоть за несколько часов принял меры к защите; а между тем на пути к аулу было несколько чеченских деревенек и хуторов. Решились на подкуп, и действительно – все обитатели деревенек были подкуплены; и когда русские ночью проходили мимо их саклей, хозяева домов держали собак, чтоб те лаем не разбудили караульных в ауле, а некоторые указывали ближайший и удобнейший путь!..[9] Другой из кавказцев, г. Августинович, уверяет, что для горца ничего не значит продать даже отца или сестру, и притом за ничтожные деньги: нередко целая партия, в которой окажется и сам предатель, покупается за три целковых! Сам Шамиль долгое время боялся быть проданным, пока не окружил себя преданными мюридами, которые на все были для него готовы, потому что им только и могли они жить и поддерживать свое значение. Зато впоследствии он и сам пользовался возбужденною страстью горцев к деньгам: он оценивал головы людей, изменивших ему, покупал услуги мирных черкесов. Вообще лазутчиков с той и другой стороны было, как уверяют, в кавказской армии столько, сколько не имела их никогда ни одна армия. Мы знали всё, что делает Шамиль, и он точно так же знал каждый шаг наш… А между тем надо вспомнить, что борьба велась со стороны горцев за независимость их страны, за неприкосновенность их быта!.. До какой же степени лишены они были всякого сознания о национальном единстве и как мало ценили свою свободу!
   Впрочем, это, вероятно, происходило и оттого отчасти, что под Шамилем была им уж плохая свобода. Наибы его действовали очень произвольно, грабили и наживались; а он, говорят, очень часто смотрел на это сквозь пальцы. Уважение к себе поддерживал он более страхом, нежели любовью: палач был при нем неотлучно, и казни были беспрестанны. Пока еще он имел успехи и мог защищать горцев от русских, – его чрезвычайно уважали и любили. Но как только успехи его прекратились, особенно же после того, как он выказал такую бездеятельность во все время Крымской войны, которою мог отлично воспользоваться, – значение его между горцами очень упало. Они увидели, что в нем нет для них прочной защиты от русских, и потому готовы были при первой возможности оставить его. В последние недели пред взятием Шамиля самые преданные ему сподвижники являлись в русский лагерь с покорностью; сами горцы вели русских, шедших на окончательное поражение горского вождя. Популярность Шамиля во впечатлительных умах горцев исчезла уже задолго до его плена, и известие о взятии его не произвело, говорят, особенного потрясения в горах. Ясно, что Шамиль уже сделал свое дело и не мог более противиться русским силам. Это давно уже поняли отважнейшие из его сподвижников, и некоторые, как, например, Махмет-Аминь, составляющий ныне главную надежду свободных племен, еще прежде удалились от него.
   Таким образом, Шамиль давно уже не был для горцев представителем свободы и национальности. Оттого-то и находилось так много людей, способных изменить ему, хотя, по понятиям горцев, да и по законам Шамиля, измена народу считается важнейшим преступлением и наказывается смертью. Управление Шамиля казалось тяжело для племен, не привыкших к повиновению, а выгод никаких от этого управления они не находили. Напротив, они видели, что жизнь мирных селений, находящихся под покровительством русских, гораздо спокойнее и обильнее. Следовательно, им представлялся уже выбор – не между свободой и покорностью, а только – между покорностью Шамилю, без обеспечения своего спокойствия и жизни, и между покорностью русским, с надеждою на мир и удобства быта. Само собою разумеется, что рано или поздно выбор их должен был склониться на последнее.
   Отсюда ясно, что нужно для того, чтобы удержать и прочно связать с Россиею новое завоевание: нужно, чтобы всем горским племенам было гораздо лучше при русском управлении, нежели было при Шамиле. Из фактов, которые мы припомнили из истории Кавказа, очевидно, что не случайное появление личностей, подобных Шамилю, и даже не строгое учение мюридизма было причиною восстаний горцев против русских. Коренною причиною была ненависть к русскому господству. Личности появлялись одна за другою, как и всегда появляются, только вследствие общей народной потребности. Поэтому и падение личности до сих пор ничего не значило для сущности дела. За Кази-муллою явился Гамзат-бек, за Гамзатом – Шамиль; если бы явилась надобность, то и после Шамиля мог бы выступить на сцену новый деятель – Махмет-Аминь или кто-нибудь другой – все равно… И для того чтобы он не явился или не имел никакого успеха, нужно одно: чтобы, вследствие гуманного и справедливого управления, горные племена не нуждались более в подобных деятелях. Когда русское управление сделает то, что для горцев не будет привлекательною перемена его на какое-нибудь другое, – тогда только спокойствие на Кавказе и связь его с Россией будут вполне обеспечены.
   И вот в достижении этого-то результата должен отныне состоять весь труд наш на Кавказе. Нельзя не сознаться, что труд будет очень велик. Нужно будет внушать диким племенам истинные начала образованности и гражданского быта, начала, уже извращенные в них во время предшествовавшей борьбы. Тогда поощрялось в чеченце корыстолюбие; теперь надо внушить ему уважение чужой собственности. Тогда нужно было, разрушать в горцах враждебную нам любовь их к родине и поселять в них раздоры и распри; теперь придется вкоренять в них любовь к общему благу и требовать дружного содействия к интересам родной страны. Тогда нужно было военное шпионство и предательство; теперь необходимо развить в горских племенах понятия о честности, правде и благородстве… Как трудно будет совершить все это – можно себе представить, припомнивши только, что горцы все-таки смотрят на нас очень недоверчиво, что самая религия много препятствует им в усвоении истинной цивилизации и что они находятся под значительным влиянием своих мулл – невежественных и своекорыстных. Единственно возможное средство для приобретения их доверия и расположения состоит в существенном, значительном, ясном для них самих улучшении их быта.
   И это улучшение должно быть не только произведено единовременно, но и поддерживаться постоянно. Из фактов прежней истории нашей борьбы на Кавказе мы видели, что горные племена чрезвычайно наклонны к волнениям. До сих пор завоевание края ничего не значило, ничего не обеспечивало; прошедши весь Дагестан из конца в конец и принявши покорность всех племен, мы все-таки были окружены непокорными и должны были каждый день быть готовыми на страшный бой с теми, которые вчера присягали нам в верности. Теперь, конечно, этого нельзя сказать: нынешнее покорение, следствие пятнадцатилетней, медленной, но верной тактики, – прочно и твердо. Наша сила основалась в самом центре гор; наши укрепления имеют прямое сообщение друг с другом и господствуют над всей окрестной страною; общее восстание в Дагестане невозможно при настоящем порядке дел. Но, по отзывам самих кавказских офицеров, все-таки не вполне еще устранена возможность волнений. Да и где же их не может быть? В Индии, в Алжире, в Ломбардии, везде, где чуждая администрация ставит себя в не совсем честное отношение к народу, везде начинаются волнения – бесплодные, безумные, но все-таки гибельные для страны, обременительные для правительства…[10] Не составляют исключения и наши кавказские племена, привыкшие к беспорядкам и военной, бездомной, хищнической жизни. Малейший повод может восстановить их в то время, как этого можно всего менее ожидать. Кто мог в 1823 году, любуясь спокойствием покоренного Дагестана, видя разрозненность горных племен, сказать, что через несколько лет соединит их явление, совершенно новое в их жизни и вовсе не подходящее к их нравам?.. И действительно, не это явление, не мюридизм соединил их, а вражда к русскому владычеству, возбужденная еще более некоторыми злоупотреблениями администрации, допущенными в то время. Ныне вражда горцев ослабела, а наши силы на Кавказе гораздо больше прежних, и потому значительных волнений опасаться нечего. Но если их и не будет, а образуется в покоренных племенах одно глухое, затаенное недовольство, так и этого уже будет достаточно, чтобы не считать Кавказ окончательно нашим, пока это недовольство не исчезнет. Что нам была бы за польза в крае, вечно недовольном и враждебном, вечно готовом к восстанию и отложению, при малейшей, даже призрачной возможности? Только надобно было бы лишнее войско держать в нем и лишние деньги тратить на усиление надзора за жителями…
   Отсюда уже видно, как необходимо устройство в покоренной стране правильной, честной и благожелательной администрации, – не для собственных видов покорителей, но в интересах самих покоренных племен. Именно такая администрация и вообще такой путь для упрочения наших кавказских завоеваний и предначертывается нашим правительством, как видно из высочайшей грамоты на имя кн. Барятинского, из которой несколько слов привели мы выше.
   В скором времени мы узнаем, без сомнения, и то, как приводятся в исполнение эти предначертания, и поспешим тогда обо всем сообщить нашим читателям возможно полнейшие сведения.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация