А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Уединенное" (страница 7)

   И я бросился (1911 г., конец) к Церкви: одно в мире теплое, последнее теплое из. земле…
   Вот моя биография и судьба.
   (9 декабря 1911 г.).

   P. S. Религиозный человек выше мудрого, выше поэта, выше победителя и оратора. «Кто молится» – победит всех, и святые будут победителями мира.
   Иду в Церковь! Иду! Иду!
   (Тот же день и час).

   P.P.S. Никогда моя нога не будет на одном полу с позитивистами, никогда! никогда. – И никогда я не хочу с ними дышать воздухом одной комнаты!
   P.P.P.S. Лучше суеверие, лучше глупое, лучше черное, но с молитвой. Религия, или – ничего. Это борьба и крест, посох и палица, пика и могила.
   Но я верю, «святые» победят.

   P.P.P.P.S. Лучшие люди, каких я встречал, – нет, каких я нашел в жизни: «друг», великая «бабушка» (Ал. Андр. Руднева), «дяденька», Н.Р. Щербова, А.А. Альбова, свящ. Устьинский, – все были религиозные люди: глубочайшие умом, Флоренский, Рцы, – религиозны же. Ведь это что-нибудь да значит? Мой выбор решен.
   Молитва – или ничего.
   Или:
   Молитва – и игра.
   Молитва – и пиры.
   Молитва – и танцы.
   Но в сердцевине всего – молитва.
   Есть «молящийся человек» – и можно все.
   Нет «его» – и ничего нельзя.
   Это мое «credo» – и да сойду я с ним в гроб.
   Я начну великий танец молитвы. С длинными трубами, с музыкой, со всем: и все будет дозволено, потому что все будет замолено. Мы все сделаем, потому что после всего поклонимся Богу. Но не сделаем лишнего, сдержимся, никакого «карамазовского»: ибо и «в танцах» мы будем помнить Бога и не захотим огорчить Его.
   «С нами Бог» – это вечно.
* * *
   Торг, везде торг, в литературе, в политике, – торг о славе, торг о деньгах, а упрекают попов, что они «торгуют восковыми свечами» и «деревянным маслом». Но у этих «торг» в 1/10 и они необразованны: а у светских в 9/10, хотя они и «просвещены».
   (13 декабря 1911 г.).
* * *
   Почему я так сержусь на радикалов?
   Сам не знаю.
   Люблю ли я консерваторов?
   Нет.
   Что со мною? Не знаю. В каком-то недоумении.
   (14 декабря 1911 г.).
* * *
   26-го августа 1910 г. я сразу состарился.
   20 лет стоял «в полдне». И сразу 9 часов вечера.
   Теперь ничего не нужно, ничего не хочется. Только могила на уме.
   (14 декабря 1911 г.).
* * *
   Никакого интереса в будущем.
   Потому что никакого интереса уж не разделит «друг». Интерес нужен «вдвоем»: для одного — нет интереса.
   Для «одного» – могила.
   (14 декабря 1911 г.).
* * *
   Действительно, я чудовищно ленив читать. Напр., Философова статью о себе (в сборнике) прочел 1-ю страницу; и только этот год, прибирая книги после дачи (пыль, классификация), – наткнулся, раскрыл и прочел, не вставая с полу, остальное (много верного). Но отчегоже, втайне, я так мало читаю?
   1000 причин; но главная – все-таки это: мешает думать. Моя голова, собственно, «закружена», и у меня нет сил выйти из этой закруженности.
   Я жадно (безумно) читал в гимназии: но уже в университете дальше начала книг «не ходил» (Моммзен, Блюнчли).
   Собственно, я родился странником; странником-проповедником. Так в Иудее, бывало, «целая улица пророчествует». Вот я один из таких; т. е. людей улицы (средних) и «во пророках» (без миссии переломить, напр., судьбу народа). «Пророчество» не есть у меня для русских, т. е. факт истории нашего народа, а – мое домашнее обстоятельство, и относится только до меня (без значения и влияния); есть частность моей биографии.
   Я решительно не могу остановиться, удержаться, чтобы не говорить (писать), и все мешающее отбрасываю нетерпеливо (дела житейские) или выраниваю из рук (книги).
   Эти говоры (шепоты) и есть моя «литература». Отсюда столько ошибок: дойти до книги и раскрыть ее и справиться – для меня труднее, чем написать целую статью. «Писать» – наслаждение: но «справиться» – отвращение. Там «крылья несут», а тут – должен работать: но я вечный Обломов.
   И я утешался в этом признанном положении, на которое все дали свое согласие, что ведь вообще «мир есть мое представление». По этому тезису я вовсе не обязан «справляться» и писать верно историю или географию: а писать – «как мне представляется». Не будь Шопенгауэра, мне, может, было бы стыдно: а как есть Шопенгауэр, то мне «слава Богу».
   Из Шопенгауэра (пер. Страхова) я прочел тоже только первую половину первой страницы (заплатив 3 руб.): но на ней-то первою строкою и стоит это: «Мир есть мое представление».
   – Вот это хорошо, – подумал я по-обломовски. – «Представим», что дальше читать очень трудно и вообще для меня, собственно, не нужно.
   (14 декабря 1911 г.).
* * *
   Могила… знаете ли вы, что смысл ее победит целую цивилизацию…
   Т. е. вот равнина… поле… ничего нет, никого нет… И этот горбик земли, под которым зарыт человек. И эти два слова: «зарыт человек», «человек умер», своим потрясающим смыслом, своим великим смыслом, стонающим… преодолевают всю планету, – и важнее «Иловайского с Атиллами».
   Те все топтались… Но «человек умер», и мы даже не знаем – кто это до того ужасно, слезно, отчаянно… что вся цивилизация в уме точно перевертывается, и мы не хотим «Атиллы и Иловайского», а только сесть на горбик (t) и выть на нем униженно, собакою…
   О, вот где гордость проходит.
   Проклятое свойство.
   Недаром я всегда так ненавидел тебя.
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   Как-то везут гроб с позументами и толпа шагает через «мокрое» и цветочки, упавшие с колесницы: спешат, трясутся. И я, объезжая на извозчике и тоже трясясь, думал: так-то вот повезут Вас. Вас-ча; живо представилось мне мое глуповатое лицо, уже тогда бледное (теперь всегда красное), и измученные губы, и бороденка с волосенками, такие жалкие, и что публика тоже будет ужасно «обходить лужи» и ругаться, обмочившись, а другой будет ужасно тосковать, что нельзя закурить, и вот я из гроба ужасно ему сочувствую, что «нельзя закурить», и не будь бы отпет и вообще такой официальный момент, когда я «обязан лежать», то подсунул бы ему потихоньку папироску.
   Знаю по собственному опыту, что именно на похоронах хочется до окаянства курить…
   И вот, везут-везут, долго везут: – «Ну, прощай, Вас. Вас., плохо, брат, в земле; и плохо ты, брат, жил: легче бы лежать в земле, если бы получше жил. С неправдой-то»…
   Боже мой: как с неправдой умереть.
   А я с неправдой.
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   Да: может быть, мы всю жизнь живем, чтобы заслужить могилу. Но узнаем об этом, только подходя к ней: раньше «и на ум не приходило».
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   60 раз только, в самом счастливом случае, я мог простоять в Великий Четверток «со свечечками» всенощную: как же я мог хоть один четверг пропустить?!!
   Боже: дай Пасох 60!!! Так мало. Только 60 Рождеств!!! Как же можно из этого пропустить хоть одно?!!
   Вот основание «ходить в церковь» и «правильного круга жизни», с родителями, с женой, с детьми.
   Мне вот 54: а я едва ли был 12 раз «со свечечками».
   И все поздно: мне уже 56 лет!
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   Как пуст мой «бунт против христианства»: мне надо было хорошо жить, и были даны для этого (20 лет) замечательные условия. Но я все испортил своими «сочинениями». Жалкий «сочинитель», никому, в сущности, не нужный, – и поделом, что ненужный.
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   Церковь есть единственно поэтическое, единственно глубокое на земле. Боже, какое безумие было, что лет 11 я делал все усилия, чтобы ее разрушить.
   И как хорошо, что не удалось.
   Да чем была бы земля без церкви? Вдруг обессмыслилась бы и похолодела.
   Цирк Чинизелли, Малый театр, Художественный театр, «Речь», митинг и его оратор, «можно приволокнуться за актрисой», тот умер, этот родился, и мы все «пьем чай»: и мог я думать, что этого «довольно». Прямо этого я не думал, но косвенно думал.
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   Пусть Бог продлит мне 3-4-5 лет (и «ей»): зажгу я мою «соборованную свечу» и уже не выпущу ее до могилы. Безумие моя прежняя жизнь: недаром «друг» так сопротивлялась сближению с декадентами. Пустые люди, без значения; не нужные России. «Слава литераторов да веет над нами». Пусть некоторые и талантливые, да это все равно. Все равно с точки зрения Костромы, Ельца, конкретного, жизненного. Мое дело было быть с Передольским, Титовым, Максимовым («Куль хлеба»): вот люди, вот русские. А «стишки» пройдут, даже раньше, чем истлеет бумага.
   (14 декаб. 1911 г.).
* * *
   Несите, несите, братцы: что делать – помер. Сказано: «не жизнь, а жисть». Не трясите очень. Впрочем, не смущайтесь, если и тряхнете. Всю жизнь трясло. Покурил бы, да неудобно: официальное положение. Покойник в гробу должен быть «руки по швам». Я всю жизнь «руки по швам» (черт знает перед кем). Закапывайте, пожалуйста, поскорее и убирайтесь к черту с вашей официальностью. Непременно в земле скомкаю саван и колено выставлю вперед. Скажут: «Иди на страшный суд». Я скажу: «Не пойду». – «Страшно?» – «Ничего не страшно, а просто не хочу идти. Я хочу курить. Дайте адского уголька зажечь папироску». – «У вас Стамболи?» – «Стамболи». – «Здесь больше употребляют Асмолова. Национальное».
   (15 декаб. 1911 г.).
* * *
   – Ну, а девчонок не хочешь?
   – Нет.
   – Отчего же?
   – Вот прославили меня: и я «там» если этим делом и баловался, то, в сущности, для «опытов». Т. е. наблюдал и изучал. А чтобы «для своего удовольствия» – то почти и не было.
   – Ну, и вывод?
   – Не по департаменту разговор. Перемените тему.
   (16 декаб. 1911 г.).
* * *
   1 1/2 года полу-живу. Тяжело, печально. Страшно. Несколько месяцев не вынимал монет (античн., для погляденья). Только вырабатываю 50–80 руб. «недельных»: но никакого интереса к написанному.
   (16 декаб. 1911 г.).
* * *
   Ну вот, – и он дачку себе в Крыму купил (Г. С. П.). Когда несчастный Рцы, загнанный нуждой и болезнями детей, пошел в «Россию», он, захлебываясь в славе и деньгах, злорадно написал мне: «Рцы – в «России», и оправдал тургеневское изречение: «Всякий в конце концов попадает на свою полочку». Т. е. где же такому гаду, как Рцы, и быть, как не в сыромятниковской «России», правительственном органе. Но вот он теперь с именьем на южн. берегу Крыма тоже «попал на свою полочку».
   (16 декаб. 1911 г.).
* * *
   Печать – это пулемет: из которого стреляет идиотический унтер. И скольких Дон-Кихотов он перестреляет, пока они доберутся до него. Да и вовсе не доберутся никогда.
   Finis и могила.
   (16 декаб. 1911 г.).
* * *
   «Общественность», кричат везде, – «возникновение в литературе общественного элемента», «пробуждение общественного интереса».
   Может быть, я ничего не понимаю: но когда я встречаю человека с «общественным интересом», то не то – чтобы скучаю, не то – чтобы враждую с ним: но просто умираю около него. «Весь смокнул» и растворился: ни ума, ни воли, ни слова, ни души.
   Умер.
   И пробуждаюсь, открываю глаза, когда догадываюсь или подозреваю, что «общественность» выскочила из человека (соседа, ближнего).
   В гимназии, когда «хотелось дать в морду» или обмануть, – тоже хотелось без «общественности», а просто потому, что печально самому и скверно вокруг.
   И «социального строя» хотелось без «общественности», а просто: «тогда мы переедем на другую улицу» и «я обзаведусь девчонкою» (девчонки всегда хотелось, – гимназистом).
   Отчего же я так задыхаюсь, когда говорят об «общественности»? А вот точно говорят о перелете галок «полетели к северу», «полетели к югу».
   – Ах, – летите, матушки, куда угодно: мне-то какое дело.
   Или: «люди идут к целям»: но я знаю, что всякое «идут» обусловлено дорогой, а не тем, кто «идут». И вот отчего так скучны эти галчата.
   И потом – я не выношу самого шума. А где галки – всегда крик.
   (18 декабря 1911 г.).
* * *
   Как Бог меня любит, что дал «ее» мне.
   (19 декабря 1911 г.).
* * *
   Закатывается, закатывается жизнь. И не удержать. И не хочется задерживать.
   Как все изменилось в смысле соответственно этому положению.
   Как теперь не хочется веселья, удовольствий. О, как не хочется. Вот час, когда добродетель слаще наслаждений. Никогда не думал, никогда не предполагал.
   (21 декабря 1911 г.).
* * *
   Кончил рождественскую статью. «Друг» заснул… Пятый час ночи. И в душе – Страстная Пятница…
   (23 декабря 1911 г.).
* * *
   Если кто будет говорить мне похвальное слово «над раскрытою могилою», то я вылезу из гроба и дам пощечину.
   (28 декабря 1911 г.).
* * *
   Никакой человек не достоин похвалы. Всякий человек достоин только жалости.
   (29 декабря 1911 г.).
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация