А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Немачеха" (страница 3)

   Оладьи с медом и вареньем

   Резкое пиликанье пейджера, казалось, воткнулось прямо в висок. Полина вздрогнула.
   – Опять? – Губы отказывались выговорить такое привычное и оттого еще более страшное слово «теракт».
   Роберт молча кивнул, высмотрел в плотном автомобильном потоке «окошко» и резко свернул в боковую улицу.
   – Много… народу?
   Он пожал плечами:
   – Все бригады вызывают, откладывается мой переезд, – он легонько сжал ее руку, как будто ободрил, покачал головой и снова свернул – назад, туда, где опять ждала работа.
   Из клиники Полина позвонила соседке, попросила присмотреть за девочками. Та привычно заохала:
   – Да когда же эти гады остановятся! Работай, Полиночка, я прослежу, не беспокойся. И завтрак сделаю. И в школу их провожу – если ты еще не вернешься.
   Дальше началась привычная суета. Полина оперировала девушку лет восемнадцати с раздробленным плечом и рваной раной на животе. Девушка была ненамного старше Риты и Тамар. Полина старалась даже случайно не взглянуть туда, где было ее лицо. Убирала бесконечные кровавые сгустки, собирала плечо, соединяла разорванные сосуды – осколок прошел через брюшную полость, совсем немного не дойдя до позвоночника.
   – Идите, Полина, мы сами зашьем, – сказал, наконец, ассистент.
   Женщина устало кивнула:
   – Поаккуратней только, чтобы шрамы поменьше получились. Девчонка-то молодая совсем.
   В ординаторской она нашла свою сумку, достала сигареты, подумала и бросила их обратно.
   Часы показывали что-то странное. Неужели восемь часов прошло?
   За окном стояла густая чернильная тьма. От этого белая ординаторская казалась еще белее, неприятно напоминая только что покинутую операционную. Только «немедицинский» шкаф, в котором оставляли сумки, зонты и запасную обувь, был веселый, желто-коричневый, солнечный. На торцевой стенке кто-то из практикантов года два назад нарисовал несколько шаржей. На одном из них Полина, сурово нахмурив брови, держала наперевес шприц размером с газовый баллон.
   Шкаф отгораживал закуток с раковиной и кушеткой. Сейчас оттуда доносились странные звуки – как будто вода в трубах стонала. Полина заглянула за шкаф.
   Кудрявый веселый стажер Рон, самый молодой в их отделении, скорчившись в углу, мерно бил себя кулаком по коленке и всхлипывал, как ребенок, что-то невнятно бормоча.
   В ординаторскую заглянула одна из операционных сестер, Берта. Полина прижала к губам палец и быстро вышла к ней в коридор.
   – Что с Роном? Он там рыдает.
   – Ох, Полина, – запричитала Берта, – первая самостоятельная операция у него была. Мальчика привезли лет десяти, с кровотечением. Его нашли, видать, не сразу. Пока довезли, уже не жилец был. Если бы пораньше, точно спасли бы. Повреждения не очень большие, но при такой кровопотере – безнадежно. На столе умер.
   – Берта! – ужаснулась Полина. – У Рона брату младшему десять лет. Да еще первая операция, он же еще стажер. Почему же ему-то пришлось?
   – Выбора не оказалось – вы все уже оперировали, – вздохнула Берта. – Уже легких начали привозить, и тут этот мальчик. Больше некому было.
   Полина кинулась назад в ординаторскую, присела рядом с Роном, обняла, прижала. Он выворачивался и все бил себя по коленке, повторяя:
   – Уйду, уйду! Я не могу ничего! Я его не спас!
   – Рон, Рон! – Полина прижимала парня к своему плечу, гладила по голове, так же, как утешала плачущую Тамар. – Его никто бы не спас. Так бывает, Рон. У нас просто такая работа. Ну подумай, как ты можешь уйти? Это совершенно точно твоя работа, ты все можешь, я-то вижу. Но – да, они иногда умирают. Мы, увы, не волшебники, мы только можем сделать, чтобы умирали меньше.
   – А… а у вас тоже умирали?
   Полина вздохнула, вспомнив первую «свою» смерть. Еще в России, сразу после института. Завотделением тогда чуть не силой влил в нее стакан разведенного спирта, приговаривая: «С бедой нужно переспать, вот сейчас поспишь, и все пройдет, и можно дальше жить, и работать можно…» Найти спирт, конечно, – не проблема, больница все-таки. Но оставлять несчастного парня здесь, на кушеточке – нет, это не дело. Решение пришло по-хирургически мгновенно. Полина заставила Рона подняться:
   – Пойдем отсюда!
   Берта помогла довести Рона до автостоянки. Он двигался механически, как кукла.
   – К себе повезешь?
   Полина кивнула:
   – Не оставлять же.
   – Водки бы ему сейчас, поспит, к утру полегче станет.
   – Да уж знаю, – Полина усмехнулась, подумав, что надо бы предупредить Роберта. Ладно, как-нибудь.
   Дома она вытянула из морозилки тяжеленную литровую бутылку, которую держала «на всякий случай». Щелкнула кнопкой чайника, открыла холодильник – бр-р-р, только не мясо! – достала сыр, зелень и какую-то рыбу. Рон послушно сидел на диване и на нее не смотрел, пялился остановившимся взглядом в свои коленки. Ну хоть не рыдал больше.
   Голубоватая от холода водка не лилась, а тянулась в стакан, мгновенно покрывшийся серебристой изморозью. Полина сунула стакан Рону:
   – Пей. До дна.
   Вытаращив глаза – не то от резкого вкуса, не то от усердия – он старательно глотал ледяную водку. Полина искоса взглянула на тяжело двигающийся кадык и отвела глаза. Бедный мальчик!
   Бодро и успокаивающе зашумел чайник. Рон поставил пустой стакан на стол и опять замер.
   Она тут же подсунула ему кружку с огненным, золотисто-красным, очень сладким чаем, в котором улыбалась толстая лимонная долька. Полина подержала в руках ледяную бутылку, подумала, налила полстакана и себе, искоса, чтобы не смущать, наблюдая за своим гостем. Хотя какой уж там гость! Это, может, в какой-нибудь строительной конторе – коллеги и сотрудники. А в клинике – родные люди.
   Рон прихлебывал чай осторожно, крошечными глотками. Плечи его постепенно обмякли, пальцы перестали напоминать мертвую куриную лапу и обнимали горячую кружку уверенно и надежно. Глаза подернулись туманом, парень откинулся на спинку дивана, задышал ровно и медленно, с каждым вдохом сползая вбок.
   Через две минуты он уже спал. Полина осторожно вытащила из сомкнутых ладоней пустую кружку, подсунула под голову подушку, накрыла легким пледом, влила в себя водку, зажевала куском сыра, побросала остатки трапезы в холодильник и поплелась в спальню.
   Разбудила ее долгая, заливистая трель дверного звонка. Натягивая на ходу халатик и яростно протирая кулаком слипающиеся глаза, Полина пошлепала к двери.
   На пороге стоял сияющий Роберт:
   – Привет, любимая! Вот и я! Хоть ты и раньше уехала, но, как договаривались, я вот, прибыл в полное распоря… – он вдруг осекся, глядя ей за спину. – Наверное, надо было сначала позвонить. Я от усталости плохо соображаю. Извини… Ну я попозже зайду.
   Ничего спросонья не понимающая Полина обернулась, проследив взгляд Роберта – в распахнутую дверь кухни был виден диван, на котором сладко спал Рон. Она посмотрела на растерянного, смущенного Роберта – и расхохоталась, усевшись прямо на пол и утирая сразу выступившие слезы.
   – Ой, не могу! Ты ненормальный, честное слово! Это же наш стажер, Рон, у него… – Она перестала смеяться так же резко, как и начала, и, тяжело поднявшись, привалилась к косяку. – У него первая самостоятельная операция вчера была. Мальчик, ровесник его младшего брата, умер на столе от кровопотери – привезли слишком поздно. Никто бы ничего не смог сделать. Ну, а Рон… сам понимаешь, что такое первая смерть. Он решил, что виноват, что в медицине ему не место, что жизнь кончена. Не бросать же его было. Привезла, водки заставила выпить, спать положила. А ты что подумал?
   Плохо завязанный халатик распахнулся. Роберт обхватил ее плечи, прижал к себе:
   – Полин, я идиот, да? Мне все время кажется, что я такой старый, страшный. А ты такая красивая, юная.
   – Да уж, прямо девочка-ромашка! – улыбнулась Полина. – У меня дочери одиннадцать лет, ты не забыл? А ты точно балбес. Старый и страшный балбес, – повторила она, поднялась на цыпочки и поцеловала его куда-то около глаза. – Самый старый, самый страшный… а главное – самый любимый. Понял уже?
   Он подхватил ее на руки и понес в спальню…
   Минут через сорок, когда Полина сладко размышляла, не подремать ли еще, в дверь заскреблись.
   – Ма, ты спишь?
   Полина, вскочив, вытащила из-под кровати скомканную простыню, расправила, накрыла Роберта, натянула халатик – все в одно мгновение – и выскочила за дверь. Но шустрая глазастая Тамар успела разглядеть гостя и возбужденно зашептала:
   – Ой, мам, а сколько дядей у нас ночевало? Там на диване еще один спит… Я зашла на кухню, а он даже не проснулся!
   – Это стажер из моего отделения, у нас вчера был очень трудный день. И вечер тоже.
   – Опять? – совсем по-взрослому вздохнула девочка. – Мы вечером в новостях видели. А там кто? – она показала на дверь спальни.
   – Это… – Полина смутилась. – Это мой друг. Он всю ночь оперировал, ему нужно отдохнуть.
   – А почему он у нас отдыхает? Почему не у себя дома? Он теперь тут будет жить?
   Полина вздохнула. Но что делать – рано или поздно все равно придется сказать.
   – Да, девочка моя, он будет жить с нами.
   – Ой, а я знаю, кто это! Дядя Роберт, да? Он к нам уже заходил. И так на тебя смотрел, так смотрел…
   – Привет! – Роберт, уже полностью одетый, стоял в дверях спальни. – Я знаю, тебя зовут Тамар, верно? А твоя мама – самая красивая женщина на свете. Поэтому я на нее «так смотрел», – он вдруг подмигнул. – Я бы вообще смотрел на нее круглые сутки. Не отрываясь. Но нужно еще и работать, никуда не денешься. А перед этим неплохо было бы позавтракать.
   – Тетя Оля вчера оладьев нажарила, я их разогревать поставила. И кофе сейчас сварится, – весело сообщила Тамар. – А Ритка валяется, говорит, что голова болит. У нее всегда голова болит, когда английский в расписании. А вы любите оладьи? Можно с медом, можно с вареньем.
   – Кто же не любит оладьи? – весело ответил Роберт. – Тем более с медом и с вареньем.
   Заспанный Рон курил на кухонном балконе. Полина потрепала его по взлохмаченной голове.
   – Хватит травить организм. Сейчас завтракать будем. Больше не собираешься медицину бросать?
   Он помотал головой:
   – Я дурак, да?
   – Да нет, что ты. Просто к смерти трудно привыкнуть. Мне и самой иногда хочется все бросить – кажется, что совсем ни на что не гожусь.
   – Вы?! – изумленно выдохнул Рон. – Да вы такой хирург…
   – И ты таким же будешь, даже, может, и лучше.
   – Спасибо вам. Иначе… Я вчера точно каких-нибудь глупостей наделал бы.
   – Ничего, все нормально.
   Полина, вздохнув, отправилась в детскую.
   Рита, накрывшись с головой, делала вид, что спит.
   – Вставай, солнышко!
   – Ну-у-у. Мне все равно надеть нечего, майка и шорты грязные уже.
   Сказать, что болит голова, она все-таки не рискнула – начнут мерить температуру, лечить. Чего хорошего?
   Полина покопалась в шкафу. Тамар была на голову выше Риты, и вещи ее оказались безнадежно велики. Ага, вот что-то позапрошлогоднее…
   – На! Это тебе подойдет.
   Но Рита фыркнула:
   – Я обноски не ношу!
   – Вечером что-нибудь купим, а сейчас уже некогда, надень пока эти.
   – Нет! – закричала Рита. – Мне мама купит! Мне ничего вашего не надо! И вообще, у меня куча одежды!
   – Почему же вы с Тамар вчера не зашли к тебе домой и не выбрали, что нужно? Или у тебя ключа нет?
   – Все у меня есть! – буркнула девочка.
   – Вот и хорошо. Пойдем быстренько все найдем. Нужно поторапливаться, пойдем, – Полина потянула Риту к двери, та с явной неохотой двинулась следом.
   В соседской квартире, быстро отбирая необходимые одежки, Полина думала, что с Ритой будет очень и очень непросто.
   – Я к маме хочу! – заявила вдруг девочка.
   – Хорошо, малыш, я узнаю…
   – Я не малыш! – закричала Рита. – Не смей меня так называть!
   Полина подумала, что она кричит как раз как трехлетний ребенок, не как десятилетний – ну не взрослый, конечно, но уже почти – подросток. Именно как малыш. Крошечный, впервые оставшийся без мамы. Жалость обожгла остро и пронзительно. Кто сказал, что жалость – это тепло и нежность? Это остро и очень больно. И, конечно, вряд ли стоит сейчас вести Риту к матери. Вид у послеоперационных больных, тем более тяжелых… Полина медленно и неслышно вздохнула.
   – Хорошо, не буду. Я узнаю, когда можно к маме прийти.
   – Я сейчас хочу! – взвизгнула Рита, и слезы брызнули у нее из глаз.
   Полина всегда считала, что «слезы брызнули» – это просто фраза такая. Фигура речи. Но они действительно – брызнули. Так что руке стало мокро и горячо. Она тихонько поднесла ладонь к губам – солоно.
   – Рита, – очень спокойно сказала она. – Маме сделали операцию, ей нужно время, чтобы прийти в себя. Я узнаю, пускают ли к ней посетителей. И… когда будет можно. Понимаешь?
   – Я сейчас хочу! – захлебывалась девочка.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация