А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Будни рэкетиров или Кристина" (страница 16)

   – Далась тебе та долбаная дворняга?
   – Ты мудак, Вовка. Она цуцика в жертву принесла. Ты что, блин, не врубаешься?! В ЖЕР-ТВУ!
   Вовчик в изумлении разинул рот, такие мысли его голову не посещали. Они медленно зашагал вдоль могил, за которыми давно никто не присматривал.
   – Уже и внуки их, должно быть, поумирали. – Еле слышно пробормотал Волына. Протасов осторожно поднялся по выщербленным ступеням и заглянул в часовню. Внутри было темно, как в могиле.
   – Вовка. Не отставай.
   Волына плелся позади с видом приговоренного к смертной казни. Под подошвами заскрипела крошка. Звуки подымались к высоким сводам, отдаваясь эхом под куполом.
   – Ух! – выдохнул в морозный воздух Протасов.
   – Ух-ух-ух, – как живая, откликнулась часовня. Вовка вздрогнул.
   – Ты чего, зема? Нечего делать?
   – Эхо…
   – Ясное дело, что эхо.
   – Давненько тут не пылесосили, – заметил Протасов на ходу. Волына подумал, что он храбрится. Причем, выглядит все равно неубедительно. Примерно в центре помещения Валерка остановился, задрав голову к куполу.
   – Что, зема?
   – Померещилось, наверное.
   – Что, померещилось, е-мое?!
   – Что следит кто-то. С хоров. – Понизил голос Протасов. Они встали плечом к плечу, изо всех сил напрягая глаза.
   – У меня тоже такое чувство, зема, – свистящим шепотом признался Волына. – Аж трусы к жопе прилипли. – Слегка дрожащей рукой Вовчик потянулся за ППШ. Передергивая затвор, выронил сумку, и она шлепнулась на замусоренный пол. Вовка, кряхтя, нагнулся за ней.
   – Смотри, зема? Прямо под ногами валялась.
   Протянув руку, Протасов завладел засаленной войлочной шапочкой, в которой с удивлением признал тюбетейку.
   – Тюбетейка, – пробормотал Валерий, возвращая находку Вовчику.
   – Обронил кто-то, – заключил Волына.
   – Ты так думаешь? – возразил Протасов, полагая, что версия насчет потерянной тюбетейки выглядела бы несколько правдоподобнее, находись они в заброшенной мечети.
   – Можно носить, – сообщил Вовка, нахлобучивая тюбетейку на голову. – Чего добру пропадать?
   – Нашел, блин, добро. – Валерий двинулся вдоль стены, испещренной рисунками, по преимуществу, порнографического содержания. – Убивать за такое надо.
   – Точно, – поддакнул Вовка. – Хоть и круто нарисовано, зема. Нам бы пару таких картинок в хату. Вон ту бабу видишь, сверху, с расставленными ногами. Как живая, по-любому.
   – Ага. И жениться не надо.
   Потом они обнаружили каменные надгробия, притаившиеся в густой тени. Поверх надгробий лежали тяжелые могильные плиты. Протасов потрогал одну рукой. Камень был шершавым и хранил под пылью какие-то надписи.
   – А ну, подсвети…
   Повесив пулемет на плечо, Волына выудил из кармана зажигалку.
   – Хоть бы керосинку додумались взять, – бурчал Протасов, силясь прочитать надписи. Буквы казались руническими, но, все же это была кириллица.
   – По церковному написано, – догадался Вовка, продвигаясь с «Крикетом» над головой, как урезанная копия Прометея. Отвлекшись от чтения, Протасов насчитал с полдесятка надгробий, но, очевидно, их было больше. Потом Валерий обнаружил ведущую на хоры лестницу.
   – Тащи сюда свою задницу, Вован.
   – Лучше погляди сюда, зема!
   По голосу приятеля Протасов понял, что тот натолкнулся на нечто экстраординарное. Валерий одним прыжком очутился рядом. Волына молча показал на крайнее в ряду надгробие.
   – Сдвинута плита, – с придыхом сообщил Вовчик.
   Присмотревшись, Протасов убедился в том, что он прав. Между плитой и самим надгробием зияла щель толщиной в палец.
   – Гробокопатели постарались? – предположил Протасов.
   – Грабители б на место не ставили, зема. По-любому.
   – Ты хочешь сказать… – начал Валерий, растирая похолодевшие уши, которые казались стеклянными.
   – Я ничего не хочу, зема. Пошли отсюда, пока целы.
   – Выходит, в могилу кто-то лазил, так, что ли?
   – Догадайся с трех раз, зема.
   Протасов сомневался, что хочет знать. Но, обстоятельства обязывали разобраться.
   – Пошевели извилинами, зема.
   Вместо того, чтобы последовать этому пожеланию, Протасов обернулся к окну.
   – Темнеет, блин!
   – Самое время делать ноги, – предложил Вовка. Мысль казалась исключительно дельной, но, обуздав поднявшуюся паническую волну, Валерий решил не отступать.
   – Надо бы сдвинуть камень, – предложил он, впрочем, неуверенно, и, как бы советуясь.
   – Зема, ты рехнулся.
   – А я говорю… – сказал Протасов, по своему обыкновению наклоняя голову, словно бык на корриде. Надо сказать, что предстоящая эксгумация не вызывала у него энтузиазма. Но, упрямство, которое Глеб Жиглов не без оснований полагал первым признаком тупости, было его отличительной чертой. – Надо, Вовка, и все тут!
   – Что ты там увидеть собрался, зема?! – чуть не плакал Вовчик.
   – Что-то, да увижу. – В последних проблесках заката лицо Протасова казалось высеченным из гранита.
   – Зема. Богом тебя прошу! – взмолился Вовчик. Валерка, отмахнувшись, налег на плиту. Она подалась со скрежетом, но сдвинулась всего на сантиметр.
   – Что ты стал, чувырло братское, помоги! – срывающимся от натуги голосом приказал Протасов. Вовчик потянул носом, и поморщился, узнав этот запах. Было чертовски холодно, но запах тлена все равно присутствовал. И был сильнее, чем следовало ожидать, принимая во внимание почтенный возраст гробницы.
   – Зема, у тебя что, насморк?!
   – А ты рассчитывал, блин, «Shanel № 5» унюхать?!
   – Хорошо. – Противоестественно легко сломался Вовчик. – Будь по-твоему. Где наша не пропадала? Только, уговор такой. Придем сюда поутру. Посветлу. Заступ прихватим. И кирку, на всякий пожарный. И фонарь. Куда тут без фонаря?
   Протасов смерил приятеля долгим, полным презрения взглядом, и у того захолонуло: «Иди, зациклится, чтобы сегодня, и точка. И никаких гвоздей». Но, опасения были напрасными. Протасов нашел, что хотел. Подходящий повод, чтобы смыться.
   – Так и быть, Вовка. Твоя правда. – Он скорчил такую мину, какая полагается при неслыханном одолении. – По пожеланиям трудящихся, так сказать.
   Волына подумал, что Валерка, вопреки решительному виду, рад унести с кладбища ноги.
   – Пошли, зема.
   Они направлялись к выходу из часовни, когда Протасов неожиданно повалился на пол, будто солдат, сраженный шальной, невесть откуда прилетевшей пулей. Падая, Валерка взвыл страшным голосом:
   – Ы-ы-ы-ы-ы!!!
   – Ты чего?! – завизжал Вовчик, чувствуя, как в штанах потекла омерзительно теплая струя.
   – Вот е-мое, фигня! – пока Вовка определялся с брюками, Протасов встал на четвереньки. – Чуть копыто не сломал, блин!
   Волына протянул руку. Валерий, отдуваясь, поднялся. Хлопнул по перепачканным пылью коленям, и принялся тереть ушибленную ногу. – Ни фига себе. А ну, глянь, обо что это я зацепился?
   – О крест, – сообщил Волына через минуту.
   – О крест?! – удивился Протасов, и хохотнул, довольно таки натянуто. – Я, Вовка, чуть джинсы, бляха-муха, не замочил.
   Волына благоразумно смолчал. Его штанину потихоньку прихватывал лед.
   – Подумал, – продолжал Валерий, ухмыляясь улыбкой неврастеника, – мертвяк меня за щиколотку прихватил.
   – Тут крест поваленный лежит, – Вовчик неловко переступал с ноги на ногу.
   – Чего он здесь делает?
   – Притащил кто-то. Его, зема, с корнем вывернули. Из земли. Видишь, глина к концу прилипла.
   – А ну-ка, подсвети, – приказал Протасов. Вовчик начал растирать зажигалку ладонями. Как высекающий искру абориген. Когда она ожила, выдав квелый, неуверенный огонек, приятели разглядели старый крест, некогда, вероятно, возвышавшийся над могилой. Крест казался ветхим, а прибитую к дереву металлическую табличку до дыр изъела ржавчина.
   – Тут, кажись, буквы какие-то.
   Прочитать надписи оказалось непросто. Коррозия превратила кириллицу в абракадабру. Земы стояли на четвереньках, как минирующие железнодорожную колею партизаны.
   – Это что, «Пэ» первое? Или не «Пэ»?
   – А не «Лэ», часом?
   – Черт разберет, братишка. По-любому.
   Сколько земы не тужились, а только и видно было, что фамилия покойника начинается на «П» или «Л», а заканчивается суффиксом «ух». Или окончанием «ух». Кому как больше нравится.
   – Пух, – предположил Волына, – или Петух.
   – Или «Лопух», – сказал Протасов и оба, слегка расслабившись, заржали. – Может, такое дело, табличку отломаем? Дома при свете разглядим?
   – Э, нет, – запротестовал Вовчик, – побойся Бога, земеля. Это ж грех.
   – Тоже мне, блин, нашел грех! – отмахнулся Протасов, но руки забрал. – Как знаешь, Вован. Тогда, давай, срисовывай.
   Инициалы, правда, читались отчетливо – «В.П.». А вот ручка на морозе отказала.
   – Чего ты там возишься, баран?! – подгонял зему Протасов, пританцовывая, потому как мороз к ночи кусался по серьезному и через толстые подошвы инсул.
   – Шарик, зема, долго жить приказал.
   – Тьфу, блин, неумный. Сам ты шарик! Ладно. Я запомню, е-мое. Виннипух, значит, Вє Пє. Понял?
   – Пастух… – неожиданно севшим голосом провозгласил Волына. Пастух, зема. Пастух Владимир Петрович.
   – С чего ты взял?! – Протасов весь подобрался, потому как страх сродни заразной болезни. А паника так вообще эпидемия.
   – Знаю, зема. Двигаем на хрен. – Вовчик решительно зашагал к выходу. Валерий поспешил за ним, решив повременить с расспросами. Земы ловко перемахнули кладбищенскую ограду и, поминутно озираясь, припустили через пустырь спортивным шагом. Они все наращивали темп, а на подходе к дому почти бежали. Вполне резонно предположить, что случись каждому из них проделывать путь в одиночку, забег потянул бы на спортивный разряд.
* * *
   Вернувшись в комнату, земы заперли дверь, забаррикадировали окно и вооружились до зубов.
   – Ну, Вован, объясняй! – приказал Протасов, когда все засовы были опущены, а курки поставлены на боевой взвод.
   – Пастух, – повторил Вовка, шуруя по карманам. – Вот, зема. Пастух Владимир Петрович. – Он протянул ветхую кальку, запечатлевшую какой-то чертеж.
   – Что за мура? – приподнял бровь Валерий.
   – Ксивы, зема. Я их среди газет нашел. Которые на чердаке валялись.
   – Что за бумаги?
   – Землеотвод, зема. План дома с участком.
   – Грамотный, да?
   – Один в один, как у моей матушки. В Цюрюпинске. Был…
   – Что с того? – нахмурился Валерий, которому упоминание просаженной в МММ хаты действовало на нервы.
   – Сам погляди, – сказал Волына. Чертеж (а скорее даже эскиз) походил на нынешний дом Ирины, как эмбрион на новорожденного младенца. И все же определенное сходство просматривалось. Протасов узнал ту часть дома, где проживала хозяйка с детьми. Пристройки отсутствовали напрочь.
   – А где?… – начал было Протасов.
   – На год посмотри, зема.
   Валерий сверился с бумагами:
   – Ого? 61-й, е-мое?… Иркин дом?
   – По-любому. Только до Ирки. Ирки в ту пору и в проекте не было.
   – И то верно.
   – А вот и имя хозяина указано. Пастух Владимир Петрович, – по слогам прочитал Волына. – Выдано сельсоветом Красной Пустоши.
   – Какой, блин, Пустоши?
   – Коммунистические заморочки забыл, да?
   – И кто этот Пастух гребаный? Как, по твоему?
   – Ирку надо трусить.
   – Ее потрусишь, – засомневался Валерий.
   – Еще как, – не согласился Вовчик. – Если за жабры конкретно взять, и припереть, как положено, к стеночке… – на лице Вовчика появилось мечтательно плотоядное выражение, свойственное прирожденным палачам, – она тебе не то, что заговорит. Запоет. И яйца снесет, и в жопу поцелует. Как полагается.
   – Кем полагается? – спросил Валерий враждебно. – Мусорами, блин? У дяди Гриши опыта нахватался? В РОВД?
   – А ты думал, зема! – сверкнул глазами Вовка. – Как говорится, десять ударов по почкам, и человек меняется на глазах.
   – Мне это ни к чему, – решил Протасов.
   – Как это?! – возмутился Волына. – А если курва этого Пастуха того?… Грохнула?… А? Расчленила труп, и закопала на старом погосте? И вот он, теперь, а точнее, его дух…
   – Я с мертвяками не воюю, – вздохнул Протасов, – тем более, с такими, е-мое, неспокойными.
   – Наш долг, зема…
   – Отвянь, – попросил Протасов. – Зарыла Ирка Лопуха, и на здоровье. – Его голову, ни с того, ни с сего посетила дурацкая детская считалочка: «У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее убил, вырылямку, закопал, на табличке написал…»
   – А долг?
   – Заткни себе в анус. – Валерка улегся на кровать и натянул на голову одеяло. – Мент недобитый. Долг, долг. Чаю лучше вскипяти. И не балаболь, дай подумать.
   Думал Протасов минут пятнадцать.
   – Слышь, Вовка? Ты годы жизни того Петуха срисовал?
   – Пастуха, зема. Я ж тебе докладывал, ручка каюкнулась.
   – Идиот, блин.
   – Чего ты ругаешься, зема? Я и так помню. В 1924-м родился, в 1979-м окочурился.
   – Это сколько будет?
   – Спроси чего полегче, земеля.
   Протасов, вооружившись огрызком карандаша и клочком газеты, занялся арифметикой. Вычислял он в столбик.
   – Ну, и, зема?
   – Палки гну. Не лезь, твою мать, под руку, – сопел Протасов, – убью. Значится так, е-мое… Это будет… это будет… Пятьдесят пять, короче, выходит.
   – А Ирке который год, зема?
   – Тридцатка, кажись, стукнула.
   Пораженный внезапной догадкой Протасов вернулся к ненавистной с детства математике. На этот раз вычисления затянулись.
   – Выходит, Вовка, если тебя послушать, Ирка этого Петуха в пятнадцать лет грохнула?
   – А что такого, зема? – Ты о «малолетке» вообще слыхал? Там такие звери…
   Протасов надолго затих.
   – Ты чего делаешь, зема?
   – Думаю я. Отклепайся.
   С мороза веки казались намазанными клеем. Стоило Валерке занять горизонтальное положение, как он поплыл, убаюкиваемый шипением поставленного Волыной чайника. Когда вода закипела, Протасов крепко спал.
   – Чайник поставь, – бурчал Волына, в свою очередь накидывая худое солдатское одеяло. При Союзе солдат ценили исключительно на словах, заставляя на деле питаться впроголодь и одеваться в подобие одежды. А укрываться пародиями одеял. Кто бы еще при этом о «пушечном мясе» болтал?
   Лежа с закрытыми глазами, Вовчик принялся прокачивать в уме факты, как принято у разных матерых следаков и спецназовцев, если, конечно, верить ментовским романам. Постепенно логические упражнения перенесли его в пыточную камеру, оставив один на один с подследственной. Растрепанная и зареванная Ирина вздрагивала на стуле, закрывая, по возможности, срамные места. Затянутый хрустящими портупеями Вовчик вышагивал из угла в угол:
   – Дознание, – разглагольствовал Волына на ходу, – это такое следственное действие, понимаешь, грамотное, что я тебе сейчас вот как засуну под хвост, да как крикну «От винта», да как крутану… Так и будешь, сука, вращаться пропеллером. И еще спасибо скажешь. По-любому.
   В компании этих сладких грез Вовчик постепенно забылся. Ночью его подкараулила поллюция.
   Но, если не считать этого незначительного происшествия, ночь прошла на удивление спокойно. Уже под утро Протасов вскочил в поту, разбуженный великолепной идеей. Мысль, – «Это, в натуре не мысль, это чисто конкретное озарение!», – показалась настолько удачной, что Валерка впотьмах бросился за карандашом. Мысль следовало немедленно записать, чтобы, не дай-то Бог, к утру не выветрилась из головы.
   Вопреки опасениям, с наступлением нового дня идея не испарилась, словно роса с листа (с приходящими под луной идеями такое случается сплошь и рядом), а, напротив, даже обросла кое-какими деталями, которые Протасов тут же ринулся вынашивать с тщанием хорошей матери, терпеливо дожидающейся созревания плода. Когда зема-Вовчик, наконец, продрал глаза, Протасов практически выдал «на гора» замысел грандиозного плана, которым бы залюбовался и Макиавелли.[42]
   – Ну, зема, какие на сегодня планы? – спросил Вовка, спросонья не узнав приятеля, казавшегося величественным, как египетский сфинкс.
   – Едем к Бандуре, – коротко отвечал Протасов.
* * *
   24-е февраля, четверг

   Проторчав у Андрея до обеда, и так и не придя к единому знаменателю, «только время на шару убили, е-мое», земы поплелись на остановку скоростного трамвая, где мы их, в конце концов, и обнаружили. На остановке Протасову и Волыне предстояло расстаться до вечера.
* * *
   – О! – воскликнул Протасов, собираясь подыматься на перрон. – Кажись, мой трамвай идет. – С лестницы послышался нарастающий гул, издаваемый дюжиной колесных пар. «Скоростные» трамваи обыкновенно ходят в сцепке по трое, напоминая обрезанные поезда метро. Зато слышно их за версту.
   – Погоди, зема! – взмолился Волына. Давай, я с тобой!?
   – Ты возьми меня с собой, я пройду сквозь злые ночи… – передразнил приятеля Протасов, в точности скопировав интонации Пугачевой. – Ты чего, в натуре, глухой? Или языка человеческого не понимаешь? Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, уходили коммуняки, на гражданскую войну. Понял?
   – Зема?… А может, я это…
   Нет, – отрезал Протасов. – Дуй на хазе. Жрачку сварганишь.
   Для задуманного Валерием мероприятия зема Вовчик годился, как бричка для полетов на Марс. Протасов ехал в гости к Армейцу. И, по правде сказать, вовсе не от того, что соскучился за стариной Эдиком, а совсем по другой причине. Дело в том, что Валерий отчаянно нуждался в машине. И, не в каких нибудь там занюханных «Жигулях», а в «конкретной тачке, чтобы асфальт срывала, и виды имела». Белый «Линкольн» Эдика как нельзя лучше подходил этому определению. Шикарный лимузин с кожаным салоном и пятью литрами под капотом был как воздух необходим для воплощения того самого плана на ТРИ МИЛЛИОНА БАКСОВ, какой он выдумал на заре, и каким он уже успел похвалиться перед Бандурой.
   Стремно, зема, в селухе. По-любому! – канючил Вовчик.
   А свалить ты него хочешь?
   Не то слово, зема! До усерачки хочу.
   Тогда не путайся под ногами. Чем раньше я тачкой разживусь, тем скорее мой план выстрелит, и мы из этой дыры чухнем, е-мое. Усек?
   Так точно.
   Денег будет не меряно. Бабы, пиво, и море. Прикинь?
   Прикинул, – отвечал Волына, и его бледное лицо тронула пародия улыбки.
   Тогда мухой дуй в Пустошь. Я буду к вечеру.
   С этими словами Протасов развернулся на каблуках и понесся вверх по лестнице к перрону. Проводив кислым взглядом его могучую фигуру, быстро растворившуюся среди толпы пассажиров, Волына побрел к своему трамваю. Когда Вовчик по ступеням подымался в салон, вид у него был такой, словно он добровольно взбирается на эшафот.
* * *
   Вечер того же дня застал Вовчика в их унылой комнате, безнадежно «куняющим» над кастрюлей кулеша, сваренного буквально из топора. Сделал дело, гуляй смело, гласит известная народная поговорка. Вот Вовка и гулял, поклевывая носом в ритме насоса с нефтяной скважины. За этим занятием его и разбудил автомобильный сигнал, почудившийся Волыне спросонья трубой, которая всегда зовет.
   Кого это черт принес? – стонал Вовчик, выглядывая в закопченное окошко. Перекошенные, вросшие в землю ворота, не открывавшиеся за ненадобностью Бог весть сколько лет, ярко освещались фарами какого-то большого автомобиля. И тут Вовчика как ошпарили.
   «Иркины босяки стуканули в милицию про ППШ! – догадался Вовка, и его затошнило от страха, – это ОМОН! По мою душу!» — Глотая ртом воздух, он рванул к выходу, планируя уходить огородами, и уповая только на ноги. Он так перепугался встречи с экс-коллегами, что позабыл даже о зловещем Ночном Госте, вскрытой гробнице и сваленном кресте с инициалами некоего гражданина Пастуха В.П. – «Беги! Беги, Вовка!» – подстегивал себя бывший опер, а ветер свистел в ушах.
   Пока Волына, согнувшись как диверсант, несся к спасительной стене деревьев, хозяйский сынок, паршивец Игорешка, восхищенно сверкая глазами, распахнул ворота. Ослепительно белый и длинный, как яхта какого-нибудь очередного нувориша, «Линкольн Таун Кар» Армейца закатил во двор. За рулем восседал Протасов. Кроме Валерки в салоне никого видно не было. На крыльцо вышла Ирина, а из-за материнского плеча таращила глаза Ксюшенька. Рты у обеих были открыты нараспашку.
   Ни буя себе! – промолвила Ирина, в потрясении перейдя на ненормативную лексику, от которой она упорно и безрезультатно оберегала детей. Как зонтиком от дождя в наводнение.
   Волына, в свете фар, заметался, как заяц на дороге, ожидая грозных окриков напополам с матом: «Стоять! Бояться! Милиция!»
   Вовчик! – заорал Протасов, выбираясь из кожаного салона. – На войну собрался, Земеля?!
   При первых звуках Валеркиного голоса Волына уронил оружие и задрал обе руки к звездам.
   Оба-на, – засмеялся Протасов.
   И только тут до Волыны дошло.
   Зема?!
   Ирина и дети были так поглощены роскошной машиной и самим Протасовым, непостижимым образом обернувшимся белым лебедем из гадкого утенка, в полном соответствии сказке Андерсена, что упустили из виду маленькую сценку, случившуюся между корешами. Сопровождаемый шокированными зрителями, Протасов величественно взошел на крыльцо.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация