А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Будни рэкетиров или Кристина" (страница 11)

   – Как реально на ноги поднимусь, е-мое, так сразу Ксюшенцию и пристрою, – божился Протасов, и стучал кулаками по столу. Мысли о том, что «реальный подъем на ноги», понятие, в общем-то, относительное, Протасова почти не тревожили. То есть, грозясь обустроить будущее дочурки хозяйки, Протасов и сам толком не знал, на каком этапе финансового роста его охватит безудержная филантропия. Трепетная граница между доходящей до жадности бережливостью, с одной стороны, и альтруизмом с другой, пролегала по некоей зыбкой, неведомой поверхности в душе Валерия, и не имела четких очертаний. Впрочем, как уже было сказано, эти соображения, если они и были, лежали достаточно глубоко, чтобы Протасову не докучать.
   Ира глядела на Валеру с прищуром. Предложение будущей щедрой помощи ей льстило, конечно, но и не обманывало. Ира успела наслушаться и не таких сказочников. Например, обещание былых квартирантов азиатов хорошо заплатить за шальную ночку представлялось ей не таким благородным, что есть, то есть, зато куда правдоподобнее Протасовского. «Только раздевайся, и ложись, сразу сто долларов на живот положим. А хорошо постараешься…» Ирина иногда сожалела, что отказала. Подумаешь, эка невидаль, где наша не пропадала. Корона бы не спала, за отсутствием, а деньги в хозяйстве пригодились. И потом, у нее давно не было мужика. Лежа, бывало, бессонными ночами, она представляла себе ту несостоявшуюся ночь, и между ног становилось жарко и мокро. За это она потом злилась на себя, и обзывала последними словами. Но, видения не спрашивают разрешения. Случалось, азиаты приходили к ней во сне, только она была не на своей половине, а, почему-то, в пристройке, которую теперь сдавала Протасову. Она всегда обнаруживала себя в пристройке, когда делала это с чужаками. Мужчины подступали к ней, перебрасываясь фразами на чужом языке, а она не понимала, нравится им, или нет, и от этого робела, и вздрагивала. Обещанная купюра лежала на животе, немного пониже пупка. Ирина подумывала, а не спрятать ли ее, пока они не начнут, «чтобы потом не забрали».
   Что же до сказочек Протасова, то они казались эфемерными и неправдоподобными, словно жизнь после смерти.
   Путь к сердцу матери одиночки, если, конечно, она хорошая мать, пролегает через ее ребенка. Метя в ее постель, не мешает покачать ребеночка на коленях, прочитать сказочку на ночь, или купить каких ни будь экзотических фруктов. Слушая разглагольствования Валерия, Ирина смотрела на него ласково и думала: «Все равно не дам».
   После Рождества Протасов еще пару раз поднимал тему обучения в «элитном» лицее, выдавая щедрые авансы на будущее, а Ирина слушала, улыбалась и не давала.
* * *
   Уклад жизни в селе диктует и соответствующий распорядок дня. Если вы, конечно, не запили горькую, и у вас запой, при каком время абстракция, а имеют значение только выносливость печени и почек. Как правило, в деревне принято ложиться спозаранку, но и вставать, соответственно, с петухами. Ирина, придерживавшаяся такого режима, в пять уже пребывала на ногах, гасая по двору и гремя ведрами на полсела. Протасов эти ее ведра возненавидел на уровне воплей дневального «Батарея, подъем!», и даже крепче. В армии он был гораздо моложе, и ранние побудки ему давались легче, даже если ночь проходила в нарядах.
   – Нет, Вовка, е-мое! Эта бешеная корова меня однозначно доконает. Реально тебе говорю. – Жаловался, бывало, Протасов.
   – По-любому доконает, зема, – откликался верный Волына.
   Как назло, в Пустоши сон долго не шел к Валерию. А поскольку зажженный после отбоя ночник воздействовал на Ирину, как запах шерсти на пчел, Протасов долгие часы коротал без сна, и думал о чем попало. То в тысячу первый раз вспоминал потерянный на Перекопе «Патрол» и горячо проклинал дядю Гришу из УВД, а в его лице и всю херсонскую милицию: «Чтоб ее цунами смыло».
   «Неисцелимое не стоит мысли», – как-то сказал Протасову Атасов. Так то оно так, Валерий спорить не стал, и даже гнал мысли о джипе из головы, но те упорно лезли обратно. «Да как его позабудешь, бляха-муха?! Две противоугонки, шесть противотуманок. Трубы в никеле, кишки полный фарш. Салон „Рикаро“! А катки?! Пол жизни за такие катки!»
   Когда думать о внедорожнике становилось невмоготу, Протасов начинал вздыхать об Ирине: «Пустила бы, в натуре, в кровать, е-мое. Что ей, жалко, в самом деле? Бляха-муха, а? Сама же без мужика мается, для здоровья неполезно». Воображение рисовало Валерке хозяйку, неистово галопирующую по нему верхом. Сам Протасов лежал на спине и ловил ладонями ее полную грудь, болтающуюся при каждом скачке. Соски у Ирины были огромными, живот с глубоким пупком лоснился от пота. У Протасова кружилась голова, а член не помещался в трусах. Последствием фантазий с участием хозяйки дома были жестокие рези в паху, не оставлявшие Валерия до рассвета. Чтоб избавиться от навязчивой Ирины, Протасов принимался умышленно грустить. Как правило, по липовому пентхаусу: «А круто бы было, чтобы пентхаус был настоящим». Протасов бродил по спроектированному ландшафтными дизайнерами дендропарку, зачерпывал из фонтанов с подсветкой или отдыхал в тени кипарисов.
   «Е-мое! Чтобы я так жил!»
   Поскольку с ценностями Валерий определился, оставалось только придумать способ, чтобы заполучить желаемое. К утру Валерку мучили особенно честолюбивые планы, а мысли о нынешнем безденежье и жажда обогащения буквально сводили с ума.
   – Надо что-то делать, е-мое, – бормотал Валерий, ворочаясь на скрипучем матраце. – Задрала меня в натуре эта дыра сраная.
   Беда заключалась в том, что озарение, некогда подарившее миру множество открытий, Периодическую систему элементов, например, не спешило в голову Протасова. Как он его не звал. То ли голова была не та, то ли Протасов плохо старался.
* * *
   Если Протасову в Софиевской Пустоши частенько не спалось, то Вовчик и вовсе не мог уснуть без самогона. А поскольку самогона не зачерпнешь из реки ведром, Волына вечерами бывал трезв, как стекло, и несчастен, как цыган, у которого увели коня. В долг им с Протасовым больше не давали, а деньги еще в прошлом году кончились.
   – Не спишь? – спрашивал Протасов среди ночи. На лице Валерия играла печальная и загадочная улыбка. Он, как известно, мечтал.
   – Ой, не сплю, зема. – Чуть не плача отвечал Вовчик.
   – А чего делаешь?
   – Бля буду. Бахнуть хочу! Силы нету.
   – Тьфу, блин, дурак.
   – Трубы горят! Помираю, зема. По-любому.
   Протасов, после таких слов обыкновенно прекращал переговоры, возвращаясь к сладким грезам. А Вовчик оставался лежать, тупо пялясь в потолок и мечтая хотя бы о «Шипре».
   «Вот бы хоть флакон „Русского леса“ где в ванной завалялся…»
   В одну из таких бессонных ночей земы впервые услыхали ШАГИ. Вот именно так, заглавными буквами. Шаги шагам рознь, короче, нечего даже говорить.
   Сначала приятели восприняли чертовые ШАГИ, как розыгрыш.
   – Слышь земеля, что за хренотень такая?! – навострил уши Волына. Дело было хорошо за полночь, Ирина с детьми давно угомонились в своей части дома. Тишина стояла звенящая. За окнами трещал январский мороз, снега выпало мало, и земля приобрела твердость гранита.
   – Чего? – приподнялся на локте Протасов.
   – Т-с! Что это, зема?
   – Где?
   – Там…
   – Чего ты шепчешь, придурок?!
   Волына вывернул глаза-блюдца, и ткнул пальцем в потолок:
   – Зема, секи!
   – Да не слышу я ни хрена! – свистящим шепотом отвечал Протасов. – Ты чего, Вовка, мухоморами обожрался? Вставило не по-детски, да?!
   Отчаянная ответная жестикуляция вывела Протасова из себя:
   – Урюк ты, блин, неумный… – начал Валерий, и осекся, в свою очередь, задрав подбородок к потолку. Как бравый солдат по команде «смирна!». Сверху скрипнула доска. Потом еще одна.
   – Твою дивизию, – пробормотал Протасов.
   – Т-с! – умоляюще засвистел Вовчик. Земы затаили дыхание, буквально окаменев, каждый под своим одеялом. Сначала до них не долетало ни звука, но, минут через пять, скрип повторился. Как будто бы кто-то медленно прошелся по чердаку, из конца в конец, замер минуты на полторы-две, а потом вернулся на середину комнаты.
   – Прямо над люстрой стоит, – слегка охрипнув, сообщил Вовчик. – По-любому! – люстра, это было, конечно, громко сказано. Под потолком висел засиженный мухами уродливый плафон, вроде тех, что встречаются на пожарных лестницах многоэтажек. Сейчас он не горел. После «отбоя», чтобы не дразнить Ирину, земы, обыкновенно, пользовались ночником.
   – Что за фигня, в натуре?! – занервничал Протасов.
   – Спроси чего полегче, земляк.
   – Чего это Ирка на чердаке забыла? – невольно понизив голос, поинтересовался Протасов. Волына выразительно посмотрел на часы:
   – В третьем часу ночи, зема?! – Хозяйская часть дома добрых часов пять, как погрузилась во мрак, там все спали. Или делали вид, что спят…
   – Вот я и говорю, – сказал Протасов, прокашлявшись. – С чего бы это дурной бабе?…
   – Чужой кто-то залез! – перебил Волына. – Отвечаю, зема… – связки изменили Волыне, голос сделался сиплым, как при ангине. Слово «чужой», очень нехорошее порой, в три часа ночи звучит откровенно зловеще. И ничего доброго не сулит. – В три нормальные люди спят.
   – А мы, Вовка?
   – Кто тебе сказал, что мы нормальные, зема?
   Протасов открыл было рот, чтобы произнести дежурное «ты гонишь», когда загадочный НЕКТО на чердаке напомнил о себе. Волына насчитал пять крадущихся шагов, Протасов же склонялся к шести. Звуки замерли в затянутом паутиной углу. И, снова все стихло. Сбросив одеяло, Протасов на цыпочках подкрался к окну и, приложив пятерню ко лбу, уставился на хозяйскую половину. Отведенная земам комната располагалась в обращенной к саду пристройке, прилепленной к дому под прямым углом, что позволяло наблюдать за окнами хозяйских спален.
   – Темные, – прошептал Протасов. – Темные, Вовка, блин!
   Волына босиком присоединился к приятелю, и они встали плечом к плечу.
   – Значится, там Чужой, зема! По-любому, Гадом буду!
   – Ты и так в натуре гад, – констатировал Протасов, и приятели несколько нервно захихикали.
   – По-любому гад, – согласился Вовчик с гордостью. – Слушай, зема. Если наверху вор шурует, какого хрена не таится? Грабители так не топают.
   – Он не топает, зема. Просто потолок худой. А в нем веса, видать, как в тебе. Ты понял, да?
   – Такой здоровый? – не поверил Волына.
   – Здоровый и наглый. – Поставил точку Протасов. Повисла гнетущая тишина, как будто тот, на чердаке, замер, предоставив земам инициативу. Или убрался восвояси, что, впрочем, казалось маловероятным. Первым собрался с духом Волына.
   – А ну, давай, зема, – предложил Вовчик, сверкнув глазами, как самурай из кинофильма, – прикончим клоуна, и дело с концом!
   Протасов молча кивнул. Лучше действовать, чем колебаться. Вовчик нашарил в углу топор, которым земы кололи дрова. Протасов вооружился палкой, напоминающей мачту с вельбота. Сам не зная отчего, он вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным первоклассником. Кулачищи, которых вполне хватало бы, чтобы любому среднестатистическому мужику, если не полголовы снести, так уж раздробить, не напрягаясь, челюсть, вцепились в палку с жадностью рук утопающего, сжимающего пробковый спасательный круг. Да и палка показалась безобидной тростинкой. Валерий бы предпочел лом, а еще лучше пулемет. Но, огнестрельное оружие хранилось под полом. Чтобы разобрать его, понадобилось бы время. Вовчик и Валерка не захотели его терять.
   – Разберемся, как у нас в селухе. Подручными средствами, братишка. – Решил Волына. Протасов не стал возражать. Земы выглянули из двери, отчаянно заскрипевшей во много лет не смазываемых петлях. – Ну, погнали наши городских! – выкрикнул Вовчик, устремляясь в темноту.
   – Цыц, идиот! – зашипел Протасов. На улице лежали сугробы. Слишком тощие для строительства снежной крепости, зато скрипучие, как ржавые подшипники. Как ни старались земы ступать бесшумно, крадучись огибая пристройку, хруст стоял такой, будто стадо лосей продиралось через заснеженную чащобу.
   – Не возьмут нас в ниндзя, Вовка. – Сокрушался Протасов.
   – По-любому, зема.
   Единственный лаз на чердак был средних размеров люком, проделанным в крыше с торца дома. Он оказался открытым настежь. Хотя и без того земы отчетливо слышали ШАГИ и знали, что наверху шурует «какое-то падло», от вида обращенного к саду черного провала у них мурашки поползли по коже.
   – Значит, не показалось. – Стиснул зубы Протасов.
   – Когда кажется, креститься надо, зема. – Прошептал Вовчик, сам не подозревая, насколько близок к истине.
   – А где, в натуре, лестница?
   Против ожидания приятелей, лестницы поблизости не было. Более того, снежный покров около стены оставался невинным, как щепетильная невеста в первую брачную ночь. Впрочем, земы немедленно истоптали лужайку вдоль и поперек, так что высматривать посветлу какие бы то ни было вещдоки стало совершенно бессмысленно.
   – Не выйдет из нас Пинкертонов, зема, – запоздало спохватился Протасов.
   – Да пошли они! – огрызнулся Волына, – прямо на горячем возьмем. – Он задрал подбородок к звездам. Последние мерцали, как в планетарии. – Ух ты, зема… да тут добрячих четыре метра…
   Во-во, – пробормотал Протасов в недоумении. – Тут и Бубка[32] воду сольет…
   – Что будем делать, зема?
   – Давай наверх! – распорядился Протасов, который всегда полагал, что главное отдать приказ.
   – Я летать не умею, зема!
   – Лестницу тащи!
   – А где ее взять?
   – В сарае, лапоть. Мухой волоки сюда!
   Вовчик побежал к хозблоку. Повозился на морозе, вполголоса матерясь, потому что пришлось распутывать коченеющими пальцами проволоку, которой оказались повязаны между собой дужки.
   – Какая падла столько соплей намотала?! – возмущался Вовчик по ходу дела. Изо рта валил пар. – Вот, блин, дурная работа.
   Когда он, наконец, появился на лужайке, раскачиваясь под весом тяжеленной старой «дробины», Протасов стоял как памятник, заворожено уставясь в черный провал чердачного люка. Лицо Валерия показалось Вовке пустым, словно перевернутый лист из блокнота. Вовке стало не по себе.
   – Эй, зема!? Твою дивизию?! Ты что, заснул?!
   – А? – пробормотал Протасов, словно в действительности выпал из времени и пространства.
   – Зема?! Чтоб ты жил сто лет! – испуганно крикнул Вовчик.
   Протасов повел плечами, стряхивая странное оцепенение, какое, говорят, умеет вызывать анаконда. В роли кролика Валерий почувствовал себя отвратительно.
   – Гипноз, – пробормотал Протасов, – это какой-то гребаный гипноз, бляха-муха.
   Пока Волына бегал за лестницей, Протасов буквально шкурой ощутил, что из люка за ним наблюдают. Валерий подсознательно сжал кулаки, а по спине между лопаток потек пот. Это в минус двадцать по Цельсию. Лужайку, на которой стоял Протасов, заливал бездушный лунный свет. Деревья отбрасывали изломанные тени, а сад застыл, как картинка с новогодней открытки. С той разницей, что картинка вызывала ужас, хоть и сложно было объяснить, почему.
   «Стою тут, как голимый лох из долбаного ужастика», – успел подумать Валерий перед тем, как на него накатил дурман, и он поплыл, как случается на ринге с боксерами, пропустившими удар в голову. Правда, Валерий не испытывал боли. Пока, по крайней мере.
* * *
   – Зема! Давай помогай! – заорал Волына. – Тебя чего, приморозило?! – В общем, Вовчик вернулся вовремя. Вдвоем они ловко приставили лестницу. Путь на чердак был открыт. Протасов вполне очухался.
   – Лезь, давай! – скомандовал он Волыне.
   – Почему я? – засомневался Вовка.
   – По кочану, блин! Ты эту пургу затеял! Значит, вперед и с песней. Лезь, говорю, твою мать.
   – Фонарик бы… – колебался Волына. Протасов витиевато выругался. Темнота на чердаке сконцентрировалась такая, что, похоже, готовилась политься из люка, как битумная мастика из перевернутой банки, в то время как никакого источника света у зем под рукой не оказалось.
   – Свечку бы, на худой конец…
   – Родить тебе? – Протасов сплюнул в наст.
   – У меня спички в хате остались…
   – Так тащи, е-мое, лапоть.
   Волына понесся за спичками, снова оставив Протасова один на один с люком. Не успел Вовчик исчезнуть за углом, как на Протасова вновь накатило НЕЧТО, чему он затруднялся подыскать определение. Кровь, казалось, застыла в жилах, а сердце пошло отсчитывать удары, будто где-то за горизонтом гремел набат. Не раз и не два Протасову приходилось драться на ринге, участвовать в многочисленных потасовках и разборках, бить морды и получать по своей, но ничего подобного он никогда раньше не испытывал. На него навалилась свербящая тоска, тяжелая, как могильный холм, и такая обреченность, словно он стал свидетелем собственных похорон.
* * *
   Хотя нет. Нечто подобное Валерию все же довелось некогда испытать. Было это так давно, что он и думать позабыл. Те воспоминания, казалось, истерлись из памяти навсегда, как видеофильм с размагниченной пленки. Тем более, что и помнить-то, по существу, было нечего. Кроме того, что его до коликов пугал ШКАФ.
   В самом начале семидесятых Валерка проживал с отцом в просторной, как для двоих, двухкомнатной квартире в самом центре Припяти, города энергетиков, выросшего, как по мановению волшебной палочки на берегу одноименной полесской реки. Их дом был новой, меньше года как сданной строителями многоэтажкой. И все прочие дома вокруг были такими же новыми, и пахли свежей краской, а деревья во дворах редко когда доставали пояса. Валерий бегал в школу, такую же светлую как все вокруг, а после занятий зависал на продленке, пока с работы не возвращался отец. Вечера они коротали вдвоем. Уплетали состряпанный Протасвым-Старшим ужин, а потом торчали перед новым опять же телевизором. В десять отец отправлял Валерку в постель. Ночью улицы ярко освещались фонарями, а из окна открывался вид на титанические корпуса Чернобыльской Атомной, этой Великой Кузницы Света, возведению которой город был обязан своим рождением. Она же его впоследствии и убьет. Партийная пропаганда называла Припять городом Будущего, и ее до сих пор не упрекнешь во лжи.[33] В городе, средний возраст жителей которого не превышал четверти века, не оставалось места для магии и колдовства, о каких так легко думается в средневековом замке. Валерий в те времена и слов подобных не слыхал. Одно было скверно. Протасова-Младшего чрезвычайно угнетал шкаф.
   Шкаф стоял в отцовской комнате у двери, занимая добрых два квадратных метра паркета и подпирая массивной макушкой потолок. Он был стар, как мир. По крайней мере, старше Мира самого Протасова.
   – Па-ап? А откуда он у нас? – как-то набрался храбрости Валерий. Как известно, отца он немного побаивался.
   – Кто?
   – Ну, шкаф…
   – Мамкино наследство, – буркнул отец, мрачнея.
   – Наследство? – удивился Валерий, – какое такое наследство?
   Свою маму Протасов не помнил. На столе в отцовой комнате стояла черно-белая женская фотография, наклеенная для верности на кусок плотного картона. Женщина с фото улыбалась, а глаза казались печальными. Это было все, что медики оставили Валерке от матери. Не очень-то много для семилетнего пацана. Женщина с фотографии казалась Валерке чужой. Разве мама может быть наклеенной на картон?
   – Это еще тесть покойный нам с мамой на свадьбу подарил…
   – Мой дедушка?
   – Точно, – кивнул отец, и переменил тему. – Ты, кстати, уроки сделал? И давай, этот, как его, дневник. На подпись.
   Шкаф сочетался с новейшей стенкой «Клавдиево» из ДСП, приобретенной Протасовым-Старшим в рассрочку, как привидение и музей атеизма. Вопреки кричащему диссонансу, отец расставаться со шкафом не спешил.
   Справедливости ради следует признать, что большую часть времени шкаф был самым обыкновенным предметом интерьера, старой, но исключительно надежной вещью. Так было изо дня в день. Из месяца в месяц. Шкаф решительно менялся, стоило Протасову-Старшему засобираться на охоту.
   – И гляди мне, Валерий, – грозил пальцем отец, перешагивая порог в заношенной танкистской куртке, высоких сапогах-ботфортах и с зачехленной двустволкой через плечо, – ты теперь за старшего. Смотри, чтобы порядок был. К моему возвращению. – Дверь за отцом клацая, захлопывалась, и Валерий оставался на хозяйстве один.
   Полдень сменялся полдником, и тени росли в длине, по мере того как солнце проваливалось за горизонт. Вот тут-то и начинали твориться перемены. Вокруг шкафа сгущалась темнота, будто он притягивал ее, как магнит железо. Горел ли в отцовской комнате свет, как правило не имело значения. Валерий зажигал люстру чуть ли не с обеда, но к ночи она, частенько, гасла. К тому времени Протасов уже и носу в коридор не казал, не то чтобы тянуться через мрак к выключателю. Валерий прихлопывал отцовскую дверь, и отсиживался в своей комнате до утра. Иногда, просачиваясь как партизан, к туалету, Валерий обнаруживал эту дверь приоткрытой, и обливался потом от страха, хотя упрямо пенял на сквозняки. Шкаф в темноте уже не казался мебелью. Тяжелые, мореного дуба створки выглядели воротами в потусторонний мир, и Валерий с ужасом ожидал, когда они со скрежетом отворятся, явив нечто такое, от чего он тут же упадет замертво. Что конкретно явив?! Тут Валерий затруднялся. Какого нибудь монстра из ночного кошмара. Мертвяка-утопленника с зеленой кожей, раздутым лицом и зубами кавказской овчарки. Волка-оборотня с горящими глазами, или чего похуже.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация