А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Магиер Лебиус" (страница 15)

   Глава 22

   Событие, судя по всему, произошло самое что ни на есть, заурядное. Смерть узника даже не обсуждалась. Убили – и убили. У подземного люда нашлась более интересная тема для беседы: разговор в камерах и между камер возвращался в прежнее русло.
   – А этот-то, светлость, каков, а? Молчит, вон, насупился. Сидит у себя под окошком. Разговаривать не хочет.
   – Ага, видели, как он на дверь кинулся? Может, ушибся? Отшиб говорилку-то.
   – Гы! И думалку заодно.
   – Посветил бы бедным-несчастным во тьме страждущим, а, твоя светлость?
   Хихиканье, глумливые смешки.
   – Глянь-ка, опять не отвечает!
   Дипольд и не собирался. Сделать он все равно сейчас ничего не мог, а вступать с неведомым и невидимым отребьем в перебранку – значит, ронять свое достоинство. Потом он на все нападки ответит иначе. Пускай себе зубоскалят, мерзавцы. Он подождет, он потерпит. Он злости поднакопит. А когда придет время – отомстит. Вместе с маркграфскими прихвостнями за все поплатятся и эти… Твари. Черви поземные.
   – Ты, вообще, кто будешь, светлость?
   «Пфальцграф Гейнский Дипольд Славный, сын и наследник остландского курфюрста», – тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, подумал Дипольд.
   – Слышь, тебя, кажись, спрашивают – кто таков?
   «Пфальцграф Гейнский Дипольд Славный, сын и наследник остландского курфюрста»…
   – У-у-у, все молчит…
   – Гордый…
   – Ничего, здесь спесь с него быстренько слетит.
   – А может, язык светлости уже выдрали, потому и не разговаривает?
   – Не-е, был бы без языка, так кляпа в рот совать не стали б.
   – Интересно, что с ним сделают?
   – Да то же, небось, что и с прочими делали. Или похуже чего сотворят…
   – Может, за выкуп светлость тут держат?
   – Может, и так. Не бедный, небось.
   – Ну, еще бы! У любого графишки звонкая монетка завсегда найдется.
   – И другие богатства тоже.
   – И родственнички любящие у него, верно, есть…
   Старожилы перемывали косточки новичку, нисколько того не стесняясь. Громкие титулы, похоже, ничего не значили для звероподобных людей в клетках. И сами титулы, и почтение к оным, остались по ту сторону темницы – за крепкими решетками и толстыми стенами. Здесь же был иной мир – укрытый тьмой, насквозь пронизанный страхом. И жил мир узилища по иным законам. В законах этих Дипольду еще предстояло разобраться. Разобраться и либо принять их и следовать им, либо установить в оберландском подземелье свои собственные законы.
   – Только не помогут они тебе, твоя светлость, – чей-то неприятный хриплый и откровенно враждебный голос вдруг прозвучал совсем рядом.
   Кто-то обращался к новичку с расстояния копейного удара. Да чего там – с расстояния полуторного меча в вытянутой руке.
   – Ни деньги, ни прочее добро, ни родственники, ни верные вассалы – ничего тебе здесь не поможет.
   Глаза Дипольда уже достаточно привыкли к темноте. По крайней мере, скудного света из окошка под потолком хватало, чтобы более-менее разглядеть две соседние клетки. Та, что справа – пустая. Тоже освещенная, тоже с окошком. У крепкой решетки, отделявшей эту камеру от клетки пфальцграфа бесформенной кучей валялось рванное тряпье. Сверху – одеяло в дырах и заскорузлых потеках, под ним – брошенная кем-то одежда, да забытая тюремщиками цепь. Цепь зачем-то пропущенна между разделительной решеткой и тянется из клетки наружу – в коридор.
   А голос-хрип доносился слева. Из другой клетки. Оттуда же идет непереносимый смрад, там, в вонючем полумраке лениво копошатся едва различимые человеческие фигуры.
   – Даже не надейся выбраться отсюда, слышь ты, твоя спесивая светлость…
   Ага, а вот и сам говорящий. Навалился со своей стороны, прильнул всем телом к решетке. Но стоит на ногах, а стоящих на своих двоих тут, насколько успел заметить Дипольд, немного. Что ж, тем интересней.
   – Слышу…
   Пфальцграф ответил. Звякнув цепью, подобрался поближе. Пригляделся. Но толком недоброжелательного соседа при таком освещении не шибко-то и рассмотришь. Видно лишь, как злобно посверкивают глаза-уголья, да щерится редкими зубами рот. Еще видно – голова большая, шея толстая, фигура крупная, ладная, кулаки, сжимающие прутья решетки, увесистые.
   Остальные обитатели тесной клетки старались держаться от хриплоголосого здоровяка подальше. Хотя туда, где сейчас стоял он, попадало немного воздуха и света из клетки Дипольда. А там, где испуганно жались к решетке другие узники, дышать, наверное, вовсе нечем. И – ни единого солнечного лучика.
   – А раз слышишь, так заруби себе на носу, – к общему зловонию соседней камеры явственно примешивалось гнилое дыхание говорившего. – Из этой темницы пути на волю нет. И тебе тоже не выкарабкаться, какой бы ты там ни был светлостью, и какой бы пухлой ни была твоя мошна, понял? Господин мракграф не отдает то, что взял единожды. Ни за выкуп, ни без выкупа. Такое уж у него правило.
   Мракграф… Дипольд хмыкнул. Хорошо сказано. Верно подмечено. Чернокнижник – он мракграф и есть. И ведь что любопытно: узник этот, похоже, вовсе не боится властителя Верхней Марки. Голоса, вон, почти не понижает. Крепкий, видать, орешек. Не сломался еще. Хотя озлобился уже изрядно и что того хуже – чует свою обреченность. И ненавидит тех, кто еще смеет на что-то надеяться, у кого есть хотя бы призрачный шанс воплотить надежду эту в действительность.
   Судя по всему, именно хриплоголосый верховодил клеткой слева. И, быть может, не только ею. Подобное соседство могло доставить много неприятностей. А могло нести потенциальную выгоду. Если, к примеру, подружиться с соседом. Или прилюдно разделаться с ним. И тем самым заставить замолчать остальных темничных псов. Заставить себя уважать.
   Дружбу заводить с хриплоголосым Дипольд не хотел. Заискивать и лебезить с такими он не обучен. А вот подраться, или, если повезет, убить мерзавца… Это ж совсем другое дело. Слишком долго копилась в душе бессильная ярость, слишком велико было желание выплеснуть ее побыстрее, хоть на кого-то. Пфальцграф приблизился к решетке, разделявшей их клетки, почти вплотную.
   – Выкуп-то за тебя, конечно, возьмут, – хрипел, недобро позыркивая горящими глазами, сосед, – но вот самого тебя уже не выпустят. Мы все здесь вечная собственность проклятого мракграфа. Как эти клетки, как подземелье. Как замок, как все, что в замке. Мы – его собственность до смерти и после. Так что не шибко заносись, твоя светлость.
   – А не заткнуться ли тебе, а, пес шелудивый?! – отчеканил Дипольд, стоя уже у самой решетки. – И морду-то отвороти, воздух не порть. Его и так тут мало, а из твоей пасти, как из выгребной ямы несет. И слова у тебя такие же гнилые.
   Мгновение недоуменной тишины, а после…
   – У-у-у, какой он грозный, – насмешливо протянула темнота вокруг.
   Хриплоголосый засопел, запыхтел, но заговорил неожиданно спокойно, почти миролюбиво, сдерживая истинные чувства.
   – Ты того, светлость… Меня, слышь, не обижай. Лучше забудь свои графские замашки. Здесь не твоя вотчина. Здесь все по-другому будет, так что мой тебе совет…
   Плавное убаюкивающее течение речи вдруг оборвалось на полуслове. Правая рука соседа – до того обманчиво расслабленная и бессильно обвисшая на толстом ржавом пруте – метнулась к Дипольду. Грязная растопыренная пятерня будто выстрелила через решетку, норовя схватить пфальцграфа покрепче.
   Дипольд, однако, застать себя врасплох не дал. Он ждал чего-то подобного. Для того и подошел поближе. Для того и спровоцировал нападение. Сам. Специально.
   Когда человек стоит за решеткой, а его рука во всю длину, от плеча, тянется через решетку, с ней, с рукой этой, можно делать что угодно. Дипольд и сделал.
   Перехватил, резко и сильно дернул на себя, до упора, до хруста. Вывихивая, выламывая плечевой сустав.
   Крик. Пронзительный, громкий.
   Противник больше не хрипел. Орал в голос. Выл.
   Инстинктивно пытался вырваться, помогал себе свободной левой рукой. Но если правое плечо впечатано в решетку, если уже трещат связки, от левой руки – мало проку.
   – Пощади! Светлость!
   Поздно!
   И р-р-раз! Дипольд наваливался на пойманную конечность всем телом, придерживая при этом локоть противника. Чтобы не смог согнуть руку, чтобы не выскользнул из захвата.
   Вой – еще громче, над самым ухом…
   В пальцах отчаянно дергалась крепкая волосатая лапища, никак не желавшая ломаться. Колыхался порванный испачканный рукав. В нос бил резкий запах пота и грязи. Вероятно, на этой руке полно вшей, возможно, – есть сочащиеся гноем язвы… И все же ярость сейчас была сильнее брезгливости.
   И дв-в-ва!
   Гейнский пфальцграф по прозвищу Славный надавил сильнее.
   Вой перешел в визг. Визг отразился от стен подземелья.
   Снова – еще более отчетливый смачный хруст.
   И – сухой треск.
   Рука все же переломилась под неестественным углом. Против локтевого сустава. И тут же осклизлой от пота, толстой волосатой змеей обмякшая конечность выскользнула-таки из пальцев пфальцграфа.
   Изувеченный узник отшатнулся назад. Упал. У калеки уже не было сил визжать. Только – стонать. Суча грязными ногами по грязному полу, он уползал прочь, подальше от соседней клетки – просторной, светлой, с окошком.
   Поймать и добить мерзавца Дипольд не смог. Не успел. Да и не хотелось самому совать руку в чужую клетку. Опасно это. На душе остался неприятный осадок недовыплеснутой злости, ощущение недоделанного дела. Не убил ведь! Всего лишь покалечил. Жаль…
   Это было очень странное, непривычно острое сожаление об упущенной чужой смерти. Но до чего же сильным оно было! Никогда прежде ничего подобного Дипольд не испытывал. Всякое случалось, однако ему не приходилось еще вот так дрожмя дрожать от ненависти, поглощающей все без остатка естество, от одной лишь мысли, что поверженный враг ушел, уполз, утащился, спасся. ВЫЖИЛ…
   Впрочем, никогда прежде ведь гейнского пфальцграфа Дипольда Славного не бросали в темницу. Никогда прежде с ним так не разговаривали. И не поступали так.
   Как в проклятом Оберланде.

   Глава 23

   Незавершенную работу завершили за него. И без него.
   Минуту-другую в клетке слева ничего не происходило. Затем на изувеченного стенающего здоровяка, будто по команде, набросилась вся камера. Оцепеневшие человеческие фигуры, испуганно жавшиеся по углам и настороженно взиравшие за происходящим, вдруг разом ожили, заорали, навалились – со всех сторон, сплошной массой. Стаей. Сворой. Накрыли, погребли калеку под собой.
   Видать, его здесь очень не любили. Видать, хриплоголосый изрядно попортил крови своим сокамерникам.
   Это продолжалось неожиданно долго. Даже с одной здоровой рукой, едва не теряя сознание от жуткой боли в изувеченных суставах, поверженный хозяин клетки отчаянно отбивался.
   Вот – рев, похожий на боевой клич. Вот – дерганье раненого узника. Взмах левой руки – и видно, как отлетел из полумрака в совсем уж темный угол один из нападавших. Еще взмах – и второй ударился затылком о запертую дверь клетки и тихонько сползает вниз. Толчок ногами – и сразу двое катятся по грязи и соломе к каменной стене.
   Из копошащейся человеческой кучи доносились рычание, вскрики, яростная молотьба ударов. И, как это обычно бывает, толпа все же взяла одиночку количеством. Неумело, неловко… Но – забили, затоптали, загрызли, задушили.
   – Ну? Ну? Ну? – с интересом и противоестественным азартом вопрошала темнота подземелья.
   – Готов, – тяжко выдохнул кто-то. – Сипатого убили.
   «Одним в клетке меньше», – отрешенно подумал Дипольд.
   Пфальцграф отошел к противоположной камере – пустой и светлой, к той, что справа. Хотелось хоть какого-то уединения.
   Он опустился в прелую солому, привалился спиной к холодной решетке. На душе было скверно. Этот Сипатый, надо признать, погиб достойно. За такое, наверное, и мерзавца уважать можно. Однако Дипольд все еще сожалел, что убил мерзавца не сам. Руки чесались, руки жаждали крови.
   А темнота вокруг оживала по новой. Темнота заявляла о себе все громче. Темнота назойливо лезла в уши, гоня прочь зыбкую иллюзию одиночества.
   – Ну, светлость, ты дае-е-ешь!
   – Сипатый здоровый был, как бык, а ты ему руку этак вот, об решеточку…
   – Ловко, светлость! Молодец!
   В одобрении неприятного подземного народца Дипольд не нуждался. Наоборот. За подобную фамильярность он готов был снова и снова ломать руки, ноги, шеи… Но – вот беда – некому. Соседи из клетки справа опасались приближаться к разделительной решетке и благоразумно помалкивали. Зато остальные, невидимые во тьме и тьмою же защищенные, язык на привязи держать явно не собирались. Знатного пленника опять в открытую обсуждали несдержанной базарной многоголосицей. Наглой и глумливой. Обсуждали, задевали, оскорбляли. И становилось ясно: расправой над одним ублюдком других здесь не утихомиришь. Не дотянешься потому как!
   – Силен, светлость!
   – Да только клетку-то, небось, не осилишь.
   – Ага! Прутики железные не раздвинешь, решеточку не сломаешь.
   – Гы-гы-гы!
   – Слышьте, а он снова молчит.
   – Это от гордости. Сипатого одолел, вот и пыжится.
   – Да, гордый наш графишко.
   – И горячий, к тому ж, сверх всякой меры.
   – Только в этом здесь, твоя светлость, проку мало. А бед – много.
   – Не любят здесь гордых да горячих, понял?
   – Не, гляньте, он вообще, разговаривать не желает!
   – Эй! Решил, что Сипатого покалечил – и мы тебя в покое оставим?
   – Подумаешь! Одну руку сломал, так рано или поздно – другая до тебя дотянется. Тут у нас рук много, слышь ты, светлость. А знаешь, сколько сипатых таких по клеткам сидит?
   – А сколько сидело?
   – А сколько еще сидеть будет?
   Недобрые насмешливые голоса гомонили в темноте без умолку, перебивая друг друга. Мешая отдохнуть, расслабиться, собраться с мыслями, обдумать…
   Дипольд не выдержал. Да, он решил не вступать в пререкания, но… Сколько же можно?!
   Сорвался-таки. Рявкнул, что было сил:
   – Заткнитесь! Все! Живо!
   – Итесь-итесь-итесь-итесь!.. – эхом пронеслось под подземными сводами. – Се-се-се-се!.. Во-во-во-во!..
   И – глумливый хохот в ответ. Издевки, насмешки, обидные выкрики стали громче, изощреннее.
   – Этим вы здесь ничего не добьетесь, благородный господин, – тихий, едва слышный шепот шелестнул сзади. Прямо за спиной. Там, где не было, где не должно было быть ни одной живой души.
   Слова были сказаны в самое ухо пфальцграфа. На расстоянии уже не копейного удара, не клинка в вытянутой руке. На расстоянии тычка кинжалом.
   От неожиданности Дипольд подскочил. Подлетел, будто турнирный реннтарч, подброшенный вверх мощной пружиной. Звякнула цепь на ногах. Пфальцграф замахнулся, готовый ударить любого.
   – Не надо меня бить, – поспешно попросили его. – Я не желаю вам зла и не намерен над вами смеяться.
   Говорила, как выяснилось, куча тряпья в соседней клетке. То, что Дипольд до сих пор принимал за груду старой ветоши, зашевелилось, сбрасывая с рваных одежд рваное одеяло, принимая человеческий облик, приваливаясь к разделительной решетке, возле которой пару секунд назад сидел сам пфальцграф. Там, за толстыми ржавыми прутьями, тоже скрежетнули цепные звенья.
   – Мне с вами делить нечего, – просительно продолжал незнакомец. – И завидовать мне нечему. У вас своя клетка, у меня – своя. Я вам не враг, ваша светлость. И я не любопытен, так что досаждать расспросами не стану, зато смогу поделиться тем, что знаю сам.
   Куча тряпок, неожиданно обернувшаяся человеком, говорила так, как и должно разговаривать простолюдину со знатным господином – уважительно, подобострастно с опаской. В устах этой человекообразной кучи «ваша светлость» звучало без раздражающей насмешки. Возможно, поэтому Дипольд и не ударил сразу. А после – уже смог с собой совладать.
   – Ну, ладно, – пфальцграф снова уселся на солому – напротив соседа, отделенного железными прутьями. По крайней мере, от этого несло зловонным тюремным духом не так сильно, как от тех, слева. И настроен он, похоже, миролюбиво. И, действительно, сможет рассказать что-нибудь полезное. Только вот не умолкающие глумливые голоса из темноты мешали спокойно поговорить.
   Втянув сквозь зубы побольше воздуха, Дипольд повернулся к стене мрака. С его уст уже готово было сорваться заковыристое грязное ругательство.
   – Не нужно этого делать, – неожиданно остановил разъяренного пфальцграфа незнакомец.
   Это была вежливая, тихая, но убедительная просьба. Просьба знающего человека, похожая на благоразумный совет.
   – Если хотите, чтобы они, – рука соседа неопределенным жестом обвела темноту вокруг, – замолчали, просто не давайте им повода обсуждать себя. Не деритесь, не ломайте им рук, не огрызайтесь, не сотрясайте понапрасну решетку и воздух. Чем громче здесь кричишь, чем беспокойнее себя ведешь, чем яростнее мечешься по клетке, тем больше их потешаешь…
   Голос у незнакомца был мягкий, увещевающий. Таким говорят с капризными детьми. Или с бесноватыми.
   – Когда сильно шумишь, они думают, что видят твою слабость и отчаяние и от того глумятся еще больше. Если же не обращать на них внимания, если дать понять, что их слова не трогают и не задевают, им быстро надоест зубоскалить.
   Дипольд шумно выдохнул. Пфальцграф решил внять разумному совету. Стараясь игнорировать обидные выкрики из темноты, он долго и внимательно всматривался в собеседника. Света из двух (одно – в камере пфальцграфа, другое – в клетке справа) маленьких окошек под потолком оказалось достаточно, чтобы разглядеть лицо соседа. Жуткое изувеченное лицо. Во всю правую половину бугрился след от сильного ожога. Кожа с мясом в свое время слезла здесь, небось, аж до самой кости. Удивительно, как вообще такая рана зажила. Мало того – чудом уцелел глаз. Впрочем, уцелел ли? Правое, лишенное век око – словно всажено и вживлено в опаленную глазницу заново. И смотрит как чужое – не моргая, изучающее-бесстрастно.
   То же и правое ухо, – будто с другого человека срезаное. Да, определенно, правый глаз и правое ухо не были похожи на левый глаз и левое ухо. Может, беднягу так врачевали, а может, зачем-то пользовали магией. Какие-нибудь опыты Лебиуса? Не исключено…
   – Ты кто? – глухо спросил Дипольд.
   Кривая усмешка на наполовину сгоревших губах. И лишь потом – ответ:
   – Часовщик. Когда-то меня звали Мартин-мастер. Теперь я слуга его светлости господина маркграфа Альфреда Оберландского. Слуга и вечный раб. По прозвищу…
   – Эй, Вареный! – донеслось из темноты злое и насмешливое. – О чем со светлостью шепчешься?! Громче говори – нам тоже послушать охота!
   Вареный, выходит, Мартин-мастер. Дипольд хмыкнул. Это, вообще-то, не прозвище – кличка. Но точно и метко данная.
   Мартин никак не отреагировал на выкрики. Привык, видать…
   – Что с лицом? – коротко спросил пфальцграф.
   – Огонь, – так же кратко ответил Мартин.
   Ответил и аж дернулся весь, морщась от неприятных воспоминаний. Лицо его при этом стало еще страшнее. Что ж, огонь, так огонь… В конце концов, какая разница, как и что именно изуродовало несчастного мастера: пламя, вырвавшееся из тигля, высыпавшиеся уголья или выплеснувшийся металл. Сейчас Дипольда занимали другие вопросы.
   – Зачем Альфреду Чернокнижнику понадобился часовщик?
   – Не самому Альфреду – его колдуну. Мастеру Лебиусу-из-Прагсбурга, – вздохнул Мартин.
   – Хорошо… зачем часовщик колдуну?
   – Не сам часовщик, а мои руки, способные изготовить по заказу Лебиуса механизм для…
   – Для?
   – Для других рук.
   – Других? – не сразу понял Дипольд. – Рук?
   – Для рук, сотворенных не из плоти и кости, а из железа и стали, – цедил слова Мартин. – Для рук, повинующихся темному магиерскому искусству и бездушной механике. Для рук машины-убийцы.
   – Голем?! – осенило пфальцграфа. – Ты помогал Лебиусу создавать голема?!
   Смрадная темнота вокруг кричала, визжала, улюлюкала, хрипела. А два человека, отрешившись от воплей узилищного мрака, вполголоса переговаривались через решетку.
   И незримые крикуны уставали. Так и не дождавшись новой потехи, крикуны разочарованно затихли один за другим.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация