А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ксения без головы" (страница 3)

   Со звоном разлетелось стекло – кто-то с улицы кинул в него булыжник.
   – …и невидимым вернется домой. Понятно?.. А ну, быстро ко мне! Быстро принимаем пилюли! Запивать не надо! Удалов, ты – первый, чтобы пропали сомнения.
   Удалов проглотил пилюлю.
   Разлетелось еще одно окно. В нем появилась рожа местного авторитета.
   Провизор Савич кинул пилюлю в рот и протянул другую своей жене Ванде… Последним был Минц. И вовремя! Потому что в разбитые окна и взломанную дверь ворвались журналисты, бандиты и разведчики.
   На их глазах последний человек из тех, кто находился в зале, а именно профессор Минц, растворился в воздухе. А ворвавшиеся стали шарить по комнате, под столами и стульями и страшно ругаться, употребляя неподобающую лексику.
   Тем временем невидимыми тенями, на цыпочках, избегая столкновений с противником, гуслярские академики выбрались на улицу. Им бы постоять, посудачить, тем более что в умах царило полное смятение. Ведь даже если вы настоящий академик и семи пядей во лбу, с подобной ситуацией вам еще не приходилось сталкиваться. Впереди целый час. Иди куда хочешь. Ты невидим. Придумывай любую проказу, любой розыгрыш, даже месть или преступление – все, что угодно. У тебя час в запасе…
   Но невидимый Минц, который стоял неподалеку от группы невидимых академиков, тихим, но настойчивым голосом сказал:
   – Это было единственное спасение для вещества – ведь мы не можем отправить его в Москву, чтобы его там исследовали как положено. Я даже и не знаю, хорошо это или плохо. Ибо все исследования обычно кончаются тем, что приходят трехзвездные генералы, забирают материалы, взрывают лабораторию и начинают разработку невидимых танков… До встречи, друзья!
   И тут наступило отчуждение.
   У каждого внутри стали отстукивать часы – собственные часики. И каждый направился, куда его влекли ноги. Одни медленно, размышляя на ходу, другие – набирая скорость и переходя на бег.
   Бежали по улицам невидимые академики.
   Поставьте, уважаемый читатель, себя на место академиков. Как использовать дар?
   Я убежден, что почти каждый из вас растерялся бы и даже побрел домой, как это сделал Корнелий Удалов. Его куда более беспокоила судьба Ксении, чем собственные способности.
   Что возникает в человеке в тот момент, когда ему предложили свободу выбора? Желание облагодетельствовать мир или свести с ним счеты?
   Обычно в человеке сосуществуют обе тенденции. Но следует отметить, что среди бандитов, агентов, резидентов и киллеров, которые окружили Гуслярскую академию, а теперь носились по улицам, еще надеясь поймать невидимок, благодетелей не встретилось. Их хозяев влекла нажива и жажда власти…
   Провизор Савич, прихрамывающий грузный старик, всегда жовиальный и улыбчивый, мирно проводящий в круизах свои пенсионные годы совместно с супругой Вандой, устремил шаги к дому для престарелых, где в комнате номер 32 на первом этаже проживала Шурочка, некогда хохотушка и школьная звездочка. Жизнь у Шурочки не сложилась, она ее прокоротала в одиночестве, так и не вышла замуж, хотя люди ее поколения шептались, что ей делал предложение руки и сердца сам Семиструнов, впоследствии достигший в Москве великих высот (в чине генерал-майора он до самой смерти управлял главным оркестром Дома железнодорожных войск). Но это всё сплетни. И в этих сплетнях имя Савича не встречалось.
   Савич прошел сквозь приоткрытые ворота, которые никто не охранял, миновал тополиную аллею и вошел в главный корпус.
   Тут Савичу не приходилось бывать лет двадцать, но он знал, в какой комнате живет Шурочка. Благо она, здешняя старожилка, считалась ветеранкой-комсомолкой, за что ей и полагалась отдельная комната.
   Комната номер тридцать два. Окно в сад. У окна Шурочка и просиживала целыми днями. Она сочиняла стихи и думала о прошлом.
   Савич подозревал, что состоял частью этих воспоминаний, и сейчас, пользуясь невидимостью, хотел в этом, по крайней мере, убедиться.
   Дверь в комнату, крашенная белой масляной краской, открылась легко и почти без скрипа, будто от дуновения сквозняка. Шурочка даже не обернулась.
   Савич остановился, прижавшись спиной к скользкой поверхности голландской печки. Ему казалось, его сердце бьется так громко, что сейчас сбегутся нянечки. Но все было тихо, только где-то далеко в конце коридора загремели посудой.
   Савич осмотрелся. Небольшая комнатка была обставлена скудно. Справа – комод с четырьмя выдвигающимися ящиками. Слева – деревянная кровать, рядом тумбочка. Кресло, хоть и не новое, но еще, видать, крепкое. Вот, пожалуй, и все. Если не считать небольшого стола, вроде ломберного, прислоненного к дальней стенке у окна. На нем граненый графин, в который вставлена бумажная роза.
   К комоду Савич и направил свои осторожные шаги.
   Он правильно рассудил, что бумаги должны быть в верхнем ящике, так как старой женщине труднее было бы доставать их снизу. Она только накрыла их полотенцами и салфетками.
   Нет, ничем она их не накрыла. Видно, недавно доставала. И тот конверт, ради которого Савич и пришел сюда, лежал поверх остальных бумаг. Почти не пожелтел…
   Шурочка, старушка с лицом как печеное яблочко, обернулась к нему. Савич замер. Он слышал, как грохочет сердце. Неужели она не услышит этого грохота?
   Шурочка нахмурилась. Потом равнодушно возвратилась к созерцанию осеннего пейзажа.
   Двумя пальцами Савич приподнял конверт. Вытащил из него листок, истертый прикосновениями. Ему не надо было разворачивать и читать его. До последнего дня на этом свете Никита Савич будет знать, что там написано, до последней буквы!
   Он пришел унести, украсть этот листок. Он не должен оставаться в этой богадельне, в этой нищей комнате. Ничто не должно напоминать…
   – Никита, – вдруг произнесла Шурочка. И потом:

Я совсем ослепла,
Волосы как из пепла,
Душа у меня седая,
Я всех по шагам гадаю.

   Она улыбнулась туманно и даже загадочно.
   Савич стоял, замерев в неудобной позе, будто аист, собравшийся покинуть гнездо.
   – Забирай письмо, забирай, – сказала Шурочка. – Тени прошлого собирай.
   Только тут Савич сообразил, что Шурочка говорит стихами. Когда он учился в мединституте, то проходил по психиатрии, что есть такое нарушение психики. То есть больной говорит в рифму.
   Неужели она и на самом деле ослепла? А он и не знал. Тогда Шурочке действительно не нужно это письмо.
   Но она спросила:

И что ж ты, грешил и грешил,
А теперь нас ограбить решил?

   – Я стал невидимым, – признался Савич, – поэтому и пришел. Иначе бы не решился.
   Шурочка рассмеялась:

Ах, судьба у тебя такая!
Не знал, что я стала слепая.
И видна ли твоя личина,
Для меня теперь не причина.

   Савичу было неприятно слышать эти странные стихи. Но письмо он взял. А потом услышал:

Погоди, прежде чем ты его разорвешь,
Может, ты его вслух прочтешь?

   Савич кивнул. Он уж хотел прочесть строчки, которые помнил наизусть, но тут в полуоткрытую дверь заглянула немолодая толстая санитарка и спросила:
   – Ты опять сама с собой, батьковна, лясы точишь? Поосторожнее. Так можно и рехнуться.
   Савича она, конечно, не видела и, к счастью, не заметила письма, которое витало в воздухе возле комода.
   Шурочка поторопила:

Читай, мой бывший дорогой.
Женился вовсе на другой.

   – «Дорогая Шурочка, – начал читать Никита Савич, но осекся. – Дорогая Шурочка, – продолжил после паузы. – Мои чувства к тебе остаются неизменными, и обещания я рад бы выполнить всем сердцем…»
   «Господи, – подумал Никита, – каким же я был мерзавцем! Нет, не мерзавцем, а запутавшимся несчастным юношей, который не имел жизненного опыта и пошел на поводу…»
   Шурочка произнесла громко, с пафосом:

Завершается наша жизнь.
Говори, не таись!

   – «Мои родители категорически высказываются за мою женитьбу на Ванде, потому что они уже дали обещание. А я не могу пойти против их воли… Но свадьба лишь только формальность. Как только она произойдет, я тут же начну с тобой встречаться снова, и мы будем неразлучны. Считай, что я вынужден жизнью на временное отступление, и, пожалуйста, говори всем, что это произошло по твоей инициативе. Потому что брошенная девушка может оказаться позорным явлением в небольшом городке. И еще лучше, если о наших отношениях временно забудут».
   Савич замолчал. А Шурочка посоветовала со смехом:

Пока ты возмущен и разозлен,
Прожуй записку, словно ты шпион!

   Очень противным был ее смех.
   – Я сам знаю! – сердито сказал Савич. – Но каждый имеет право на ошибку!

Твоим ошибкам оправданья нет,
Ведь я ждала тебя почти что сорок лет.

   Выслушав это, Савич буркнул:
   – Не стоит идти на преувеличения ради рифмы. – И сунул записку в карман. Он не думал как-то раньше, что эта дурочка могла заподозрить его в корысти.
   – Иди, Никитушка, жаль мне, что я тебя не вижу даже.
   – Помолчи! – прошептал Савич, потому что за спиной послышался голос санитарки:
   – Так! У нас посетителей быть не должно… Ох, это вы?..
   Савич обернулся и по глазам этой толстухи понял, что он уже не невидимка, а бывший директор аптеки.
   – Вы что у нас делаете, Никита Николаевич? – узнала его санитарка.
   Савич нелепо принялся охлопывать себя ладонями, проверяя, видим он или невидим. Но тут вполне разглядел собственную руку. Всё! И стал проталкиваться к двери. А Шурочка вслед ему продекламировала:

Я вам не спутница и не подруга,
А просто девка из чужого круга.
Со мною ты по кустикам гулял,
А ихний папа кафедру марксизма возглавлял…

   Савич бежал по коридору, и ему казалось, что из всех дверей этой юдоли скорби несутся слова: «Он вернулся, он пришел, он письмо унес!»

   Совсем иной целью задался Миша Стендаль. Ничего он не намеревался красть, а наоборот – хотел дать.
   Давно хотел дать, но не хватало смелости.
   И если не удастся использовать такой уникальный момент, то грош ему, Стендалю, цена.
   Бывает, в прошлом у человека случилась некая мелочь, будто бы и не стоящая внимания, однако врезавшаяся в память, как топор в мокрое полено – не вытащишь и трактором.
   Стендаль старался не думать о Сеньке Косом и месяцами о нем не вспоминал. Но вдруг увидит его краем глаза на улице, услышит где-то его пронзительный голос – и все возвращается. В памяти.
   Стендаль почти бегом пересек площадь Землепроходцев, ныне снова ставшую Базарной, и остановился перед входом в Гуслярпромстройбанк.
   Редкие посетители поднимались по широкой, подвергшейся евроремонту лестнице и, миновав охранников в синих мундирах, проходили в дверь за темным стеклом.
   Стендаль замер. А если его спросят, кто он и куда?.. И рассмеялся: он же невидимый!
   Он смело поднялся по лестнице, в дверях столкнулся с незнакомым толстяком в блестящем плаще, какие носили разведчики в фильмах про войну, и проскользнул внутрь. И ощутил спокойствие, потому что уверился в своей невидимости.
   Чтобы пройти за длинную стойку, надо было поднять доску на краю этой стойки, рядом с девицей в роговых очках, дядя которой раньше работал в Сельхозуправлении. А вот как его, того дядю, звали и как эту девицу зовут? Странно, ведь за тридцать лет работы в городской газете Стендаль худо-бедно познакомился с половиной жителей города.
   Впрочем, узнал в конце концов, вспомнил! Кажется, ее Викторией зовут. Да, Виктория Королькова!.. Эта Виктория оторвала взгляд от компьютера и поглядела на Стендаля. Вернее, сквозь него. Но что-то ее смутило. Почудилось, будто кто-то замер рядом. Колыхание воздуха, запах…
   – Господин! Э?.. – окликнула Виктория невидимку и растерянно улыбнулась.
   «Не надо было на ланч копченую колбасу есть!» – обругал себя Стендаль, когда уже за спиной Виктории миновал стойку с дощечкой и оказался во внутренних помещениях банка.
   Вот и дверь с табличкой: «Вице-президент Косых Семен Аркадьевич». Он самый.
   Стендаль прижался спиной к стене, пропуская молодого человека с бритым затылком, который толкнул эту дверь картонной коробкой, прижатой к животу. Стендаль последовал за ним.
   Они прошли мимо секретарши, не обратившей на них никакого внимания, и оказались в обширном кабинете Сеньки Косого.
   Молодой человек бухнул картонный ящик на длинный полированный стол.
   Сенька Косой, когда-то курчавый и поджарый, а теперь лысый и грузный, громко распорядился:
   – Вываливай!
   Кроме него в комнате были еще трое – чем-то на него похожие, при галстуках и одеколонном запахе.
   Бритый вывалил из ящика на стол кучу пачек. Пачки были зелеными. Доллары. Как в кино.
   – Начнем считать! – приказал Сеня. – У нас двадцать минут. Чтобы найти недостачу. Пока не приехал инкассатор, иначе нам всем хана!
   И началось. Пальцы шевелились так быстро и согласно, что конечно же Миша Стендаль не мог уследить за их движениями. Только громкое шуршание.
   «Что же я? Чего смотрю! – подумал Миша. – Сейчас – вот еще несколько минут, и я стану видимым! Охрана меня пристрелит. Нужно все сделать немедленно! Одна минута! Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… Я его ненавижу?»
   Пожилой лысый Сеня был занят пересчетом денег.
   «Нет! – решил Стендаль. – Этого я так ему не оставлю!»
   Решительным движением он рванулся к вице-президенту, но по пути сшиб бритоголового сотрудника. Тот матюгнулся, сочтя виноватым своего соседа справа. А Стендаль не счел возможным ударить в лицо ничего не подозревавшего человека и крикнул:
   – Иду на вы!
   Все замерли. Так и застыли с долларами в лапках.
   Стендаль ударил кулаком Сеньку по носу.
   – Ты что! – заорал Сенька. – Больно же!
   Он прижал к носу обе ладони, и на них показалась кровь. Далее она заструилась на подбородок, на манишку и к тому же запачкала сверкающую поверхность стола.
   Никогда еще Стендаль не бил человека по лицу. Впрочем, еще никогда ему не приходилось быть невидимым. Но торжества он не испытывал, хотя и знал, что поступил правильно. Поэтому сказал:
   – С дороги!
   Звуку его голоса безропотно подчинились все.
   Стендаль пошел прочь из кабинета, и затем ему повезло: он вновь обрел свой облик, когда уже проходил мимо Виктории.
   Девица ахнула, потому что человек возник совсем рядом – внезапно, из воздуха. Спокойно вышел из-за стойки, пересек полупустой зал и скрылся за входной дверью.
   Тут же к Виктории подбежал начальник охраны и завопил:
   – Он тут проходил?
   А Стендаль уже шагал через площадь…

   …Сорок лет назад Сенька Косой бил кулаками Верочку из второго подъезда, а два его помощника стояли рядом и хохотали. И тогда Миша Стендаль, сжимаясь от страха, подбежал к ним и сказал:
   – Сеня, не надо, а?
   Верочка плакала. Сенька оттолкнул ее, оттолкнул специально так, чтобы она упала на битый кирпич. Потом повернулся к Стендалю:
   – Тебе больше всех нужно? – И как следует врезал ему по лицу.
   Он расквасил Мише нос, а помощнички довершили дело. Стендаль не ходил в школу два дня, а маме сказал, что сам упал. Ну а Верочка? Верочка убежала, но с тех пор обходила Стендаля стороной. Через несколько лет она сказала ему: «Я так боялась, что ты снова будешь за меня заступаться! Мне тогда не жить, и тебе не жить!»
   Вот с тех самых пор Стендаль лелеял месть…
   Теперь он уселся на скамейку на противоположной стороне площади и с удовольствием наблюдал, как к банку подкатила «скорая». Через несколько минут вывели Сеньку с забинтованным лицом.
   И Мише Стендалю вдруг стало грустно. Потому что, да, справедливость восторжествовала, но восторжествовала лишь наполовину. Ведь никто не видел, как он, Миша Стендаль, через сорок лет отомстил гаду. Никто не видел!

   Гаврилов, мужчина в расцвете лет, выскользнул из здания Гуслярской академии и, миновав бандитов и кордоны прессы, невидимо остановился под облетевшим ясенем, посаженным еще последним городским головой, который возжелал было превратить Великий Гусляр в цветущий рай заморских деревьев. Теперь Гаврилов размышлял, как ему использовать этот временный дар, и мысли его были об одном – вернее, об одной: невесте Татьяне, девушке вдвое его моложе, однако серьезной, завершившей образование в речном техникуме и желавшей, по ее словам, создать семейную ячейку. Гаврилов же, ранее претерпевший узы неудачного брака, теперь к жизни относился с опаской. Вот и не торопился с оформлением отношений, в ответ на что Татьяна не соглашалась на интимную связь.
   В общем, стоя под опавшим ясенем, Гаврилов вытащил мобильник и набрал номер Татьяны.
   Та откликнулась сразу.
   – Как ваше заседание? – спросила она.
   – Ну… уже закончилось.
   – И что решили?
   – Решили?.. – И тут Гаврилову пришла в голову идея. Она, эта идея, и заставила его на время замолчать.
   – Ну так что? – заторопила Татьяна. – Что случилось?
   – Да нет, ничего, – ответил Гаврилов, быстро соображая.
   – Ты ко мне придешь?
   – Ты одна?
   – У меня Дарьюшка.
   Ох! Дарьюшкой звалась та нежелательная подруга, которая не уставала твердить, что Татьяна заслуживает куда лучшей участи, чем сорокалетний, без перспектив и достатка жених Гаврилов. Сама Дарьюшка уже два раза неудачно вила семейное гнездо, но вылетала из него без морального удовлетворения. И хоть она твердила, что заботится об устройстве Татьяниного счастья, однако, по сути, делала все, чтобы Татьяна осталась ее истинной подругой, то есть одинокой женщиной.
   – Тогда я потом зайду, – сказал Гаврилов, узнав, что у Татьяны сейчас эта самая Дарьюшка.
   Как-то нехорошо, лживо он это сказал, поэтому Татьяна заподозрила неладное.
   – А как Академия заседала? Что решили с женщиной без головы?
   Татьяна имела в виду Ксению.
   – А, все чепуха! – как отрезал Гаврилов и отключил мобильник.
   Дарьюшка вопросила спокойно:
   – Чем-то он недоволен?
   В полной руке она держала чашку с чаем. Мизинец же был отставлен далеко в сторону, для изящества.
   – Нет, – промолвила Татьяна. – Он лукавит. И дело чести догадаться, почему мужчина лукавит.
   Татьяна была разумной и рассудительной не по летам. А Гаврилов тем временем спешил именно к ней.
   Он взбежал на второй этаж и минуты две восстанавливал дыхание. Отдышался, достал ключ (у него был ключ от квартиры возлюбленной) и осторожно, беззвучно открыл дверь. Женские голоса, доносившиеся из комнаты, смолкли. Неужели его услышали?.. Но нет, разговор возобновился.
   Так же осторожно Гаврилов вошел в комнату и остановился у притолоки.
   Вот они, подружки! Справа на диване сидит белокурая, в аккуратно завитых локонах, пай-девочка. Это Танечка, голубоглазое чудо. Напротив, на единственном стуле – ее злая подружка, курносая, склонная к пышноте брюнетка. Это Дарьюшка.
   Гаврилов застыл в дверях, стараясь никак не выдать себя. А женщины вновь заговорили.
   – Меня смутил этот телефонный звонок, – сказала Татьяна. – Как бы ему не навредили.
   – Ничего с твоим сокровищем не случится! – отмахнулась Дарьюшка. – Они, наверное, все пошли пиво хлестать. Ты же знаешь этих мужиков!
   – Коля не такой, – тихо возразила Татьяна и слегка дунула на кончик локона. Локон закачался, как елочная игрушка. – Коля никогда пиво не хлещет.
   – Значит, в карты режется.
   – Нет! – с намеком на раздражение ответила Татьяна. – Мой Гаврилов – счастливое исключение среди мужчин.
   – Еще бы! – вздохнула Дарьюшка, и это вышло у нее так противно, что Гаврилов еле удержался, чтобы не запустить в нее вазой, которая стояла на столе. – Он свою жизнь уже прожил в разврате и беспутстве, а теперь ему, конечно, хочется чего-то свеженького, нежного. Вот как ты, моя подруга. Учти, он надругается над тобой, а потом бросит.
   – Как ты только смеешь, Дарья! Что ты о нем знаешь!
   – А что ты знаешь? Может, он за твоей квартирой охотится?
   – У него квартира получше моей. Мы уже договорились, что будем жить у его мамы.
   – И ты в это поверила?
   – Я верю каждому слову, каждому вздоху моего Гаврилова. Он хрустальный человек.
   – Неужели ты так полюбила этого недостойного типа?
   – Не смей называть его типом!
   И тут уж не выдержали нервы у Гаврилова. Он набрал горлом воздуха и крикнул, вторя Татьяне:
   – Не смей называть меня типом!
   – Ах! – дуэтом воскликнули женщины.
   И увидели: в проеме двери образовался, словно из небытия, сам Гаврилов, поскольку именно в этот момент к нему вернулось его обличье.
   Шок прошел, и Татьяна гневно сказала:
   – Ты подслушивал! Да?
   – Нет, чесслово, я только что вошел! – ответствовал Гаврилов и уже сам был готов поверить в свои слова.
   – Ну, тогда я пошла! – вскочила Дарьюшка.
   Поднялась и Татьяна.
   – Я провожу тебя, – обратилась она к подружке. А потом кивнула Гаврилову: – Ты подождешь? Я вернусь через пять минут и напою тебя чаем.
   – Конечно…
   Гаврилов присел на диван. Кажется, все хорошо? Ведь Татьяна, его невеста, все говорила добровольно?
   А Татьяна вывела подругу на лестницу и зашептала горячо:
Чтение онлайн



1 2 [3] 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация