А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сапожная мастерская" (страница 2)

   Таня шла уверенно, словно знала, где живет Мирон Иванович. Впрочем, он не удивился бы теперь и этому – в ней была очевидная, никак не связанная с романтикой цель, и эта цель была неприятна Мирону Ивановичу. Он шел на некотором расстоянии от Тани, как бы показывая, что не испытывает к ней никакого влечения, а если ей и показалось что-то ранее, то это была ошибка.
   – У меня такое впечатление, – сказала Таня, – что я вас не убедила.
   – В чем?
   – В том, что часовню нельзя сносить.
   – Почему нельзя? Потому что вы придумали сказку о мозаичном поле и каких-то фресках? Я могу такое придумать про любую развалину в этом городишке.
   – Елена Сергеевна еще не все знает об этой часовне, но она уже нашла документы о ее освящении.
   – Елена Сергеева найдет любые документы, – Мирон Иванович старался не раздражаться, – потому что ее святая цель – превратить Великий Гусляр в мертвый музей, куда бы приезжали оголтелые туристы, ахали и щелкали фотоаппаратами.
   – Почему же оголтелые?
   – Да потому, что турист живет в нормальном высотном доме, пользуется водопроводом и ездит по широким улицам. Ему и в голову не приходит, что здесь тоже живут люди, не менее его склонные к комфорту и прогрессу.
   – Кто вам мешает строить дома не на месте старых, а в стороне?
   – А вам известно, Танечка, – слово «Танечка» было лишено всякой ласки, оно было куда официальнее нежного «Таня», – что такое коммуникации? Вы слышали что-нибудь о транспорте? Знаете что, – наконец-то Мирону Ивановичу удалось распалить себя справедливым негодованием, – занимайтесь своей генетикой и не мешайте тем, кто строит вам дома! Если каждый будет лезть в чужие дела, мы ни черта не сделаем!
   – Это не чужое дело, – сказала Таня и чуть улыбнулась при этом. – Это наше общее дело.
   – Я все знаю. Я не меньше вас берегу природу и культурное наследие. Но нельзя же держаться за это культурное наследие, как за соску. Мы выросли из колыбели!
   – Ах вот вы какой! – сказала Таня заинтересованно. – А на вид кажетесь мягким, даже растяпой.
   – Спасибо.
   – Вы знаете, что будет на месте этой часовни?
   – Знаю. Стоянка для автомобилей. К тому же мы наконец-то сможем спрямить улицу.
   – А палаты, которые стояли раньше за часовней, вы уже снесли.
   – Какие, к черту, палаты? Там стояли бараки.
   – Не надо мне врать, – сказала Таня учительским голосом. – Вам удалось их снести, потому что вы вместе с вашими новыми друзьями смогли доказать, что реставрировать их обойдется дороже, чем построить заново. И вы победили Елену Сергеевну.
   – Вот видите! – сказал Мирон Иванович.
   Такая осведомленность девушки была удивительной, потому что решение о сносе каменных бараков, которые Елена Сергеевна упорно именовала палатами, не было обнародовано.
   – Ну вот и ваш дом, – сказала Татьяна.
   Они дошли до трехэтажного типового дома, в котором у Мирона Ивановича была небольшая квартира. А он и не заметил, как дошли.
   – Тогда спокойной ночи, – сказал Мирон Иванович.
   – Может, посидим на скамеечке? Или вам уже расхотелось?
   – Мне спать пора.
   – Чтобы завтра браконьерствовать?
   – Не надо громких слов. Завтра мы едем на рыбалку.
   – Знаю я эту рыбалку, – сказала Таня и села на скамеечку. – Садитесь.
   – Нет.
   – Я вам сказала – садитесь! Пока вы надеялись, что будете со мной целоваться, вы никуда не спешили.
   – Пять минут, – сказал Мирон Иванович.
   Он сел.
   – Знаете что, – сказала Таня, – если вы согласитесь не сносить часовню, я вас поцелую. Честное слово.
   – Дешево цените мою принципиальность, – сказал Мирон Иванович.
   – Да поймите же, принципиальный архитектор. Я знаю куда больше вас. Я знаю, что часовню вы не снесете, мы вам этого не позволим. Я знаю, что вы не поедете завтра на рыбалку, потому что в шесть утра вам позвонит этот толстяк… ну как его… заместитель директора, и все отменит.
   – Не думайте, что вы меня заинтриговали. – Мирон Иванович клял себя за слабость. Надо было сразу уйти.
   – Я и не пытаюсь. Неужели вы думаете, мы будем тратить время и силы на то, чтобы я сидела с вами на лавочке или гуляла под луной?
   – Тогда идите спать.
   – Последний раз обращаюсь к вашему разуму – спасите часовню!
   – Глупости! Часовня нам мешает. Она никому не нужна. Мы возводим города будущего – башни из стекла и сборного железобетона.
   – Я вам гарантирую, что эта часовня переживет ваши шедевры из сборного железобетона, потому что они, в сущности, времянки. Стандартные времянки, поставленные за неимением лучшего. Пройдет совсем немного времени, и строительство снова станет созиданием прекрасного.
   – У нас с вами разные вкусы.
   – Не сравнивайте, потому что у вас нет никакого вкуса. Откуда быть вкусу у человека, лишенного корней?
   – Всё, – сказал Мирон Иванович. – Мне это надоело.
   – Если бы вы знали, как вы мне надоели, – сказала девушка. – Ведь такие уроды, как вы, думающие только о сегодняшней выгоде, о том, чтобы посидеть в ресторане с заказчиком и выполнить план, снесли в этом городе шесть церквей, гостиные ряды и не счесть сколько старых домов, созданных людьми, которые знали, что такое красота.
   – Зачем же обвинять меня в перегибах тридцатых годов? – удивился Мирон Иванович. – Это нечестно. Я сам выступал за реставрацию крепостной башни.
   – К счастью, ваше поколение – последние истребители русской культуры.
   – Вы надеетесь, что придут другие? Лучше?
   – Я убеждена.
   – Что ж, подождем, – сказал Мирон Иванович. – Спокойной ночи.
   Он не знал, надо ли прощаться за руку, потом решил, что не надо, кивнул и пошел к подъезду.
   Таня догнала его в дверях.
   – Погодите, – сказала она. – Я вам только покажу один снимок. Надеюсь, это останется между нами.
   Она протягивала ему цветную фотографию, размером с открытку. В подъезде было светло, и Мирон Иванович явственно разглядел картинку – небольшую приземистую белую церквушку с куполом, двумя узкими стрельчатыми, в глубоких нишах, окошками и низкой дверью под тяжелым, будто витым из ветвей порталом.
   – И что? – спросил он.
   – Это она, – сказала Таня. – Нравится?
   Мирон Иванович сразу догадался, что, если переделать оконные проемы, восстановить портал, да еще барабан и купол, из сапожной мастерской получится памятник архитектуры.
   – Пришлось снять метр земли, – сказала Таня, – ведь культурный слой здесь трехметровый, зато сразу изменились пропорции, правда?
   Мирон Иванович заметил, что за часовней, там, где должен возвышаться корпус заводоуправления, видны только зеленые деревья.
   – Липа, – сказал он уверенно.
   – Почему?
   – Здания нет. Рисуете, так соблюдайте историческую правду. Где заводоуправление?
   – Снесли, пока совсем не развалилось.
   – Снесли? В прошедшем времени?
   Почему-то Мирон Иванович подумал о том, какие тонкие в доме стены и соседи услышат, что он поздно вечером беседует с девушкой, причем на странные темы. Поэтому конец вопроса он произнес шепотом.
   Девушка ничего не сказала. В руке у нее были еще две фотографии. Одна изображала какой-то довольно грубый орнамент, вторая – белесую картинку с наивными волнами и кораблем, полным примитивных человечков.
   – Это мозаичный пол, – сказала девушка, – и фреска. Как видите, я вас не обманывала.
   – Я не знаю, зачем вы все это нарисовали, – сказал шепотом Мирон Иванович, – но на мое решение эти фальшивки не окажут никакого влияния.
   Он чувствовал себя оскорбленным судьбой заводоуправления. Совсем неплохое получилось здание, с просторными кабинетами, столовой, залом заседаний – такое здание не стыдно построить и в крупном городе.
   – Это не фальшивки, – сказала Таня, – а фотографии.
   – А когда же, простите, их сделали? Где, простите, – Мирон Иванович не скрывал сарказма, – вы увидели купол над сапожной мастерской?
   – Эти фотографии будут сделаны через сто двадцать лет.
   Неестественность и в то же время уверенность этого ответа заставили Мирона Ивановича забыть, что он не хочет терять ни минуты на пустые разговоры. Если допустить совершенно невероятное, если счесть, что ты не жертва дурацкого розыгрыша, а очевидец невероятного события… Впрочем, в облике этой девушки с самого начала виделось нечто неземное и совершенно необыкновенное, иначе почему Мирона Ивановича, человека сдержанного и никак не влюбчивого, потянуло к ней, как мотылька к яркому свету?
   И пока эти спутанные и неосознанные мысли прыгали в мозгу, как кузнечики в высокой траве, Мирон Иванович так и стоял с фотографиями в руке, не желая глядеть на них и в то же время не смея поднять глаз на Таню.
   – Что же вы предлагаете? – спросил наконец Мирон Иванович.
   – Не сносить часовню.
   – Но ведь вы считаете, что ее и так не снесут.
   – Правильно. Но мы еще не знаем, какой ценой.
   Таня поглядела в пустые от шока глаза Мирона Ивановича, взяла его за руку и вывела в летнюю ночь. Мирон Иванович покорно сел на лавочку.
   – Я отказываюсь понимать, – сказал он, наконец возвращая фотографии.
   – Вы всё понимаете.
   – Так чего же вы раньше ждали?
   – Все очень просто – мы на пределе проникновения.
   – Проникновения к нам? – догадался Мирон Иванович.
   – Да, глубже мы опуститься в прошлое не можем. Сто двадцать лет – предел.
   – И вы столько всего упустили?
   – Сегодня нас очень мало, – сказала Таня. – Единицы. Завтра будет больше. Пока на это уходит три четверти энергии всей Земли.
   – Ну зачем так много! – Потрясение боролось с недоверием в душе Мирона Ивановича.
   – Неужели вы не поняли? Мы живем в мире, который сделан вами. Сделан вами вчера и сегодня. Построен или разрушен. Облагорожен или загажен. Если мы можем остановить дурное, мы будем это делать. Завтра, послезавтра, каждый день. Сегодня – один из самых первых дней.
   Таня положила узкую ладонь на руку Мирона Ивановича, как бы успокаивая его.
   – Вы не волнуйтесь, – сказала она. – Мы вообще стараемся ничего не говорить людям прошлого. Но вы были такой упрямый.
   – Впрочем, эта часовня – пустяк, – оживился Мирон Иванович. Он вдруг не только поверил – внутренне, искренне, окончательно, что именно его избрали в качестве интеллигентного доверенного собеседника, но и понял, что они поступили верно. – С ней вы справитесь. Я вам должен сказать, что есть куда более важные проблемы. Беспрерывно загрязняются водоемы, леса – знаете, как идет рубка и сплав леса? А загрязнение атмосферы? Вам же этим надо дышать. Или вы занимаетесь только культурой?
   – Мы занимаемся всем.
   – Вот вы и займитесь. Это не терпит отлагательства.
   – Мирон, милый, – сказала Татьяна, и глаза ее светились ярче голубого платья, – вы, по-моему, не все поняли. Мы вам не няньки. Мы – это вы, только завтра. Не нам, а вам надо остановиться и не травить себя и нас.
   – Конечно, – сказал Мирон Иванович. – Разумеется. Это очень точно сказано о нашей общей ответственности.
   – Я тут всего несколько дней, и меня, честно говоря, потрясает пропасть между благими пожеланиями и вашими каждодневными действиями. Вы все согласны не губить лесов и не травить рек. Вы все согласны не сносить древних памятников и не кидать в траву консервные банки. Но когда это касается именно тебя, когда ты совершенно один и никто не видит и не может схватить тебя за руку, почему ты кидаешь консервную банку и глушишь рыбу динамитом? Почему?
   Мирон Иванович держал в руке окурок, который он намеревался бросить в кусты. Окурок жег пальцы, но бросить его было как-то неловко.
   – Рыбу я не глушу, – сказал он, поджимая, чтобы не обжечь, пальцы. Он понял, что надо спешить. Таня уйдет. В любой момент. Ей Мирон не нужен. Добьется своего и уйдет. – Мне надо узнать, я никому не скажу. Пожалуйста, в виде исключения. Я, конечно, понимаю, что заводоуправление сто лет не продержится. Материалы оставляют желать лучшего. Но ведь в будущем я перейду на монолит. У меня есть кое-какие задумки. Мне очень важно знать, что я осуществлю. Скажи, пожалуйста.
   Сигарета обожгла пальцы, и Мирон Иванович кинул ее в кусты.
   – Я только знаю, что заводоуправление снесут. Это еще до меня случится. А больше я ничего не знаю.
   – Жалко, – сказал Мирон Иванович. – Впрочем, архитекторов везде забывают. А часовню будем беречь.
   – Хорошо, – сказала Таня. – На той неделе вы вступите в общество охраны памятников. Не формально, а как его активный член.
   – Разумеется, – сказал Мирон Иванович. – Можно личный вопрос?
   – Я не замужем.
   – Нет, я про часовню. – Мирону Ивановичу показалось, что наверху приоткрылось окно. Может, кто-то подслушивал. Он опять перешел на шепот. – Вот вы мне показали фотографии, и это означает, что часовня обязательно сохранится. И доживет до ваших дней. Мне лично это очень приятно. Но если в этом уже есть определенность, как бы закон вечности – можно мне в этом не участвовать?
   – Как так?
   – Лично не участвовать. Мы сегодня так хорошо посидели с моими заказчиками, с ними мне и дальше придется работать: завод в городе – это сила. А если я завтра приду и скажу им, что я отказываюсь, потому что ко мне пришла одна девушка из будущего…
   – Этого вы никогда не скажете. Вы не дурак. Вам не поверят и правильно сделают. Вы объясните, что как городской архитектор…
   – Погоди, Танюш, пойми… Если все равно эта проклятая сапожная мастерская сохранится, то значит, мне можно ничего им не говорить?
   – Ax, вот вы о чем! – Таня так громко это сказала, что Мирону Ивановичу захотелось зажать ладонью ее пухлые тубы. – Значит, я в принципе за, но и пальцем ради этого не пошевельну.
   – Ну зачем так категорично! Ты здесь чужой человек – при шла-ушла, а мне жить. Они же мне не простят, я лишусь их доверия.
   – А ведь нет доверия.
   – Есть. Есть добрые человеческие отношения. Я буду совершенно откровенен – мы сдаем заводской дом. Улучшенной планировки. В нем они дают мне двухкомнатную квартиру. Это не аргумент для такого светлого будущего. Там у вас проблем, может, и нет. Сколько у тебя комнат?
   – Не скажу. Я тебе больше ничего не скажу.
   – Но ведь часовня все равно будет стоять! Значит, кто-то другой примет меры. Кто-то более высокостоящий.
   – Архитектор, – и тут Мирон увидел, как глаза Тани зажигаются голубоватым, ослепительным прожигающим светом, – ты ничего не понял. Часовня будет спасена именно потому, что ты ее спасешь.
   – Нет. – Мирон покачал головой. – Не я.
   – И если ты не спасешь ее добром, мы перейдем к действиям.
   – К каким же, простите, вы приступите действиям в чужом веке? Вы здесь, простите, не прописаны.
   – Слушайте. Я сейчас ухожу. И больше тратить времени на вас не буду. Я все объяснила. Я сказала, что мы идем в прошлое, чтобы спасти свое настоящее – и ваше будущее. Мы знаем, кто конкретно виновен в том или ином проступке против земли, воздуха, планеты, людей. Мы идем к этим людям. Мы говорим с ними добром. Но бывают случаи, когда нам попадается темный эгоист, себялюбец, преступник.
   – Таня!
   – И тогда мы принимаем другие меры. Неужели ты полагаешь, что ради будущего всей Земли мы пощадим нескольких подонков?
   – Я тебе не давал повода!
   – Я виновата. Я подумала: ах, какой милый человек! Он все поймет.
   – Я все понимаю – ты не хочешь понять меня!
   – Ты завтра же скажешь, что часовня остается. Даже если рискуешь потерять новую квартиру и собутыльников.
   – А если нет – убьете?
   Мирон Иванович сказал это роковое слово будто в шутку, но глаза Татьяны стали колючими, как обломки льдинок.
   – Да, – сказала она.
   – Мы для вас… так? Ничто?
   – Я пошутила. Но подумай о судьбе Степанцева.
   – Кого?
   – Заведующего свинофермой.
   Таня быстро поднялась, словно взлетела над скамейкой.
   И побежала прочь.
   Мирон Иванович ринулся было за ней, но понял, что бессмысленно бегать. Ему было обидно. Он не хотел ничего дурного, он хотел только, чтобы его поняли, каждый человек хочет, чтобы его понимали.
   Вдали за кустами светлячком мелькнул голубой огонь.
   Мирон Иванович поднялся к себе в малогабаритную однокомнатную квартиру – скорее бы в новую переехать! – лег спать и сразу заснул, хотя полагал, что будет всю ночь думать.
   Ему казалось, что он только прилег, как раздался телефонный звонок. Он гремел, как колокол, он заставил вскочить, кинуться к телефону, еще не вспомнив о вчерашнем.
   – Что? Кто?
   – Спишь? Прости, старичок. – Это был голос заместителя директора завода. – Я думал, ты уже во дворе стоишь с рюкзачком.
   – Здравствуйте. А сколько времени?
   – Скоро семь.
   – Я сейчас. Сейчас выйду.
   – Не спеши, отдыхай. Отменяется путешествие. И шашлыки тоже.
   – А что случилось?
   – Через час дамбу прорвет.
   – Какую дамбу? – Мирон Иванович уже проснулся, но никак не мог вспомнить никакой дамбы в Великом Гусляре.
   – Не знаешь ты еще нашей специфики, Мироша, – сказал заместитель и вздохнул. – Дамба у Степанцева на свиноферме, где пруд с отходами. Все никак не наладит вывоз на поля. Вот этот пруд каждый год переполняется и – у-ух! – прорывает! Черт знает что! Надо же, чтобы сегодня!
   – Куда прорывает?
   – В реку, куда же еще. Каждый год. Так что до завтрашнего дня к реке не подходи. А какая рыба сбежит от этого навоза, ей надо недели две, чтобы вернуться. Усек? Вся рыбалка прикрывается.
   – Надо же принять меры!
   – Какие?
   – Всех мобилизовать – молодежь, школьников, чтобы дамбу укрепить.
   – Во-первых, там вонь – с мобилизацией не выйдет. Во-вторых, зачем ее укреплять? Ее укрепишь, через две недели все равно прорвет – еще хуже. Нет, стихийное бедствие должно быть стихийным. Ты спи, отдыхай, только к реке сегодня не ходи.
   Заместитель хихикнул, но как-то невесело и повесил трубку. Мирон Иванович отдыхать не стал. Он уже окончательно проснулся и все вспомнил. И вчерашнюю Таню, и сомнительную – теперь, ярким утром, она казалась сомнительной – историю с фотографиями. Почему он поверил ей? Это же чепуха. Может, потому, что светилось платье?
   Ему захотелось выйти к реке. Пока еще можно. Он оделся и пошел. У скамейки остановился, как будто там мог остаться след Тани. Никакого следа не было. Потом он пошел вниз, к реке. Сапожная мастерская еще была закрыта, но за забором шумела машина – стройку гнали в две смены. Он поглядел на сапожную мастерскую, но угадать в ней той часовни с фотографии не смог. И это еще более укрепило его в мысли, что он стал объектом злого розыгрыша, и стало стыдно, что он унижался перед этой студенткой.
   Он остановился на высоком берегу реки. Далеко справа была видна баржа-ресторан. «Если прорвет, – подумал он, – то на баржу тоже не поедешь». И он начал раздражаться против этого заведующего. Как его фамилия – Степанцев? А что говорила Таня? «Подумай о судьбе Степанцева». Она знала о нем. Значит, она имела в виду прорыв дамбы. И штраф, который тот Степанцев заплатит рыбоохране. И Мирон Иванович снисходительно улыбнулся, потому что Степанцев каждый год платит эти штрафы – привык. Наверное, субъективно, подумал Мирон Иванович, Степанцеву как рыбаку горько сознавать, сколько рыбы гибнет, но что поделаешь? Через час прорвет? Час уже прошел. Может, пойти поглядеть на дамбу, что-то придумать – он же главный архитектор города. Но тут Мирон Иванович вспомнил об отвратительном запахе, который исходит от того пруда. Нет, туда он не пойдет.
   Река текла чистая, только ближе к берегу тянулась, как всегда, полоса рыжей воды – от кожевенного завода. «Мы можем быть жестокими», – говорила Татьяна, или ему это померещилось? Интересно, дамбу прорывает сразу, с шумом, или она просто расползается?
   Стоять на берегу и ждать стихийного бедствия надоело.
   Мирон Иванович пошел домой – все равно день получался ка кой-то неустроенный. Куда же девалась эта Таня? Кого-нибудь еще пугает? Нет, голубушка из так называемого будущего, нас не запугаешь! Вам нужны великие потрясения – нам нужна великая Россия!
   Ему понравилась последняя фраза! Как будто он сам ее сочинил. Но, будучи честным человеком, Мирон понимал, что фразу сочинили раньше – кто-то из классиков. Может быть, сам Маркс.
   Дома он позавтракал – холостяцкая яичница да простокваша из скисшего молока. Скромно жил Мирон Иванович, да и не бегал за богатством.
   Тут снова зазвонил телефон. Снова на проводе был заместитель директора завода.
   – Ты не спишь, Мирон? – спросил он.
   – Нет, не сплю.
   – А тут такое дело…
   Голос заместителя Мирону не понравился. Беспокойный был голос.
   – Говорите, – потребовал Мирон.
   И уже заранее знал – что-то связанное с этой Татьяной, принесла ее нелегкая в наше время. Хотя, вернее всего, она и не из будущего, а из-за самого элементарного кордона. Враг.
   – Прорвало дамбу. Слышишь?
   – Так вы же предупреждали.
   – Понимаешь, не в ту сторону прорвало. Должно было в речку прорвать, как всегда, а прорвало наверх, к лесу. Такого и быть не может.
Чтение онлайн



1 [2] 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация