А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царица без трона" (страница 32)

   Май 1606 года, Москва, дворец царя Димитрия

   Постель была такая широкая, что Марина иногда среди ночи оказывалась где-то далеко. Она ведь была маленькая, как девочка, и спала свернувшись калачиком, тоже совершенно как дитя… Ее распущенные волосы, очень легкие, тонкие, пышно вьющиеся, оплетали постель темно-русой паутиной. Димитрий иногда брал среди ночи одну легкую прядь, подносил к лицу, вдыхая ее тонкий теплый аромат, и старался не думать о других волосах – тех, заплетенных в толстые тяжелые косы, которые обвивались вокруг его тела, но так и не смогли удержать…
   С каждым днем, проведенным с Мариной, он все реже вспоминал о Ксении, но порой вдруг так ударяло по сердцу, что он стискивал зубы, сдерживая стон жалости. Нет, ни разу, ни одной минуты не пожалел он о том, что встретился с ней и что расстался, о том, как встретился и как расстался, а все же стоит только подумать… Одна там она, одна, с разорванным надвое сердцем! И в сотый раз пришла мысль: а если бы отступился от слова, данного Марине? Ведь прошло то время, когда он искал не только любви ее, но и выгоды от союза с ее отцом, здесь, в Москве, верность старым обязательствам только повредила ему. Честное слово, даже брак с дочерью Годунова ему простили бы охотнее, чем брак с католичкой, полячкой, плясуньей-трясавицей!
   Конечно, он мог жениться на Ксении, сыскал бы этим себе новых сторонников в России, отрекся бы окончательно от дружбы с поляками, тем паче что он и так нарушил почти все данные им обязательства. Папа наверняка скоро анафеме его предаст, иезуиты шлют проклятия: все, на что Димитрий согласился, – это на строительство нескольких школ, а о массовом строительстве соборов и костелов и речи идти не может! Собственно, давая эти обещания, принимая причастие и осеняя себя слева направо католическим крестом, он всегда знал, что лжет, глядя этим людям в глаза. Одним нарушенным словом больше, одним меньше – что значит это для человека, который возложил на себя корону? Не корону – венец терновый! Она была бы легче, если бы он нарушил клятву, данную Марине.
   Но вся беда в том, что он знал, знал так же твердо, как то, что лежит сейчас на этой постели, в своем новом дворце, отстроенном в Кремле после победы над Годуновым, знал так же непререкаемо и необъяснимо, как то, что живет и дышит: лишившись Марины, он кончился бы как человек, как мужчина. Даже в его неразборчивости, в том, что он не пропускал ни одной юбки, каким-то образом присутствовало страстное, почти болезненное влечение к ней. Он любил только ее. Другими женщинами всего лишь утолял молодой телесный голод.
   А Ксенией? Ксенией – тоже всего лишь утолял голод?..
   «Прости меня, – подумал он и вдруг почти со страхом ощутил, что слезы навернулись на глаза. – Прости меня…»
   Зажмурился, нашарил изгиб тонкого бедра Марины, положил на него руку – и вдруг уснул, сломленный усталостью, весельем, тревогой истекшего дня.
   Заснул… и в ту же минуту склонился над ним какой-то старый человек с исхудалым, встревоженным лицом. Бритая голова его была покрыта бархатной скуфейкой [64].
   Димитрий вскочил.
   – Кто здесь? – позвал тихо.
   Никого в опочивальне.
   Может, он кричал во сне? Может, кто-то из слуг пришел посмотреть, как спит государь? Вот только не припомнит он столь старого слуги среди своих.
   Спустился с ложа, вышел из опочивальни.
   Вильгельм Фюрстенберг, алебардщик из полка Маржерета, стоял, бессонно тараща свои серые, чуточку навыкате глаза в стену, изрисованную травами и золотыми птицами. Димитрий любил хорошую, затейливую стенную роспись, все стены его нового дворца были покрыты ею, к удовольствию караульных, которым разглядывание причудливых изображений помогало коротать часы стражи.
   – Гутен морген, Вильгельм! – пошутил Димитрий, хотя на дворе стояла глухая ночь и до «моргена» было еще весьма далеко.
   – Гутен морген, ваше ве-ли-чест-во! – отчеканил, ничуть не удивившись, трабант.
   – Ты никого здесь не видел? – спросил Димитрий с некоторой неловкостью.
   Серые большие глаза Вильгельма сделались еще больше.
   – Кого я должен был увидеть, по мнению вашего величества?
   Значит, почудилось. Странно. Он рассмотрел лицо этого старика до такой степени отчетливо… Страх в его глазах, боль и… жалость. Почему-то жалость!
   – Ну хорошо. А где Басманов? – спросил Димитрий просто так, чтобы скрыть неловкость.
   Иногда Петр Федорович ночевал во дворце, иногда уходил в свой дом за пределами Кремля. Но здесь у него были свои покои, отделенные от государевых лишь двумя небольшими комнатами, и Петр, как правило, оставался здесь, зная, что царь чувствует себя спокойнее, когда верный друг его где-то рядом.
   Меж усов Вильгельма, которые от чрезмерного щегольства были крепко намазаны пчелиным воском и потому топорщились словно пики, скользнула улыбка.
   – Господин Басманов прошел недавно в баню.
   – В баню?
   Еще одна улыбка, легкий кивок:
   – Так точно!
   То, что Басманов среди ночи отправился в баню, может показаться странным кому угодно, только не тем, кто его хорошо знает. Этот отъявленный распутник свято блюдет дедовский обычай: после сношения с женщиной омыть тело от скверны.
   Димитрию после первой брачной ночи с Мариной тоже пришлось пройти через очистительный обряд, и то некоторые бояре этому не поверили и ворчали: отступает-де от вековечных узаконений православия. Но больше он не бегал в мыльню после ночей с женой – ведь проводил с ней время еженощно, так и смылиться недолго! А Басманов исполнял обряд истово.
   – Я еще посплю, Вильгельм, а ты тут смотри…
   – Так точно!
   Щелкнули каблуки, пятка алебарды ударилась в пол.
   Димитрий вернулся в опочивальню. Обычно ему нужно было некоторое время, чтобы заснуть, отогнав от себя призраки дня, а тут только лег, только смежил веки…
   Давешний человек в длинной парчовой ферязи вышел словно бы из-за печи, выложенной изразцами, приблизился, невесомо ступая, снова заглянул тоскливыми глазами в глаза и душу Димитрия:
   – Сын мой, ты государь добрый, но за несправедливости и беззакония слуг твоих царство твое отымется у тебя!
   И неторопливо начал отступать, не спуская с Димитрия глаз.
   «Сын мой…» Это приходил его отец? Грозный царь приходил?!.
   Димитрий рванулся к нему, сел на постели – и содрогнулся от набатных ударов, доносившихся, чудилось, со всех сторон.
   – Что там? Что там? – воскликнул было Димитрий, потом увидел, что Марина начала просыпаться, и осекся, не желая ее тревожить.
   Накинул кафтан, еще какую-то одежду, сапоги, выскочил в сени.
   – Что там?!
   Фюрстенберг смотрел с тревогой: он не знал.
   Вдруг в сенях появился Димитрий Шуйский, брат князя Василия.
   – Что там?! – уже во гневе крикнул Димитрий.
   – Пожар, государь! – приветливо отозвался Шуйский. – Изволишь поехать и средь ночи?
   На его лице сияла улыбка. Димитрий тоже улыбнулся в ответ: его приближенные уже привыкли, что царь сам ездил на пожары. Ничего странного в этом не было: это только Борис Годунов да его предшественник Федор Иванович отсиживались, грузнели в покоях, а Иван Васильевич, отец Димитрия, не единожды собственноручно отстраивал Москву, горевшую охотно, часто, страшно…
   – Изволишь поехать? – повторил Шуйский.
   – Поеду, только оденусь.
   Димитрий вернулся в покой и, не тревожа жену, стал одеваться, вслушиваясь в нараставший набат.
   Брови его начали хмуриться. К пожару так не звонили…

   Звонили не к пожару.
   Лишь только рассвело, князь Василий Шуйский приказал отворить ворота тюрьмы и выпустить заключенных. Им раздали топоры и мечи. С солнечным восходом ударили в набат: сперва в церкви Святого Ильи на Новгородском дворе на Ильинке, потом зазвонили в соседних церквах, а уж потом черед дошел до большого полошного колокола, в который всегда били тревогу. Звон катился от одной церкви до другой, подхватывался звонарями, и через малое время во всех московских церквах били набат, причем во многих местах, ничего не зная, звонили лишь потому, что другие звонят.
   Народ со всех сторон бежал в Китай-город. На Красной площади толпилось уже до двухсот пеших заговорщиков; только главные зачинщики – Шуйский, Татищев, Голицыны были на конях.
   – Что за тревога? – спрашивали набегающие люди, которые ни о чем не ведали, а заговорщики выкликали в разные стороны:
   – Литва стакнулась убить царя и перерезать бояр наших! Идите в Кремль бить литву!
   Эта весть мгновенно разнеслась по площади, а затем и по городу. Все поляки, остававшиеся в своих домах – ведь было еще раннее утро! – были обложены толпой, готовой грабить и убивать. Все поляки или люди в иноземном платье, на беду свою вышедшие из дому и застигнутые на улице, тотчас поплатились за это жизнью, и, когда появился отряд польских верховых, стремящихся прорваться к Кремлю, его тотчас осадили, потеснили, а улицы на подходе к Кремлю заключили рогатками. В Москве всегда с наступлением ночи многие улицы перегораживали рогатками, чтобы не шастали в темноте всякие лихие люди, не пугали спящих горожан; теперь эти рогатки сделались орудием бунтовщиков. Там же, где рогаток не было, в ход пошли бревна, выломанные из мостовой. Не только зрелые мужчины, но даже едва вошедшие в возраст юноши с полудетским пухом на щеках бежали в тот час с луками, стрелами, ружьями, топорами – что у кого было, хотя бы просто с дубинками, крича:
   – Бей поляков, бей литву, тащи все, что у них есть!
   Толпа врывалась во все дома, где жили поляки, не боясь ошибиться. Ведь дома эти были заранее помечены по приказу Шуйского, к тому же, как известно, лес рубят – щепки летят. Тех, что пытались защититься, убивали на месте, а те, кто позволял ограбить себя донага, имели надежду остаться в живых, но лишились и вправду всего, даже чем грех прикрыть.
   Смятение царило во всем городе.
   В это время князь Шуйский, держа в левой руке крест, а в правой – обнаженную саблю, ворвался в Кремль через Фроловские [65] ворота. Перед Успенским собором он соскочил с коня, торопливо помолился перед иконой Владимирской Божьей Матери и крикнул окружающим:
   – Кончайте скорей с вором и разбойником Гришкой Отрепьевым. Если вы не убьете его, он нам всем головы снимет. Во имя Господне идите против злого еретика!

   Набатный звон раздавался уже в Кремле.
   Басманов услышал его в мыльне. Кое-как вытерся, оделся, побежал в покои государя. Он ни на миг не поверил, что звонят к пожару. Тут было что-то иное. И, кажется, он уже знал что. В каком-то переходе выглянул в окошко и увидел то, что видел иногда в самых страшных своих сновидениях: толпу, бегущую по Кремлю. Толпу, вооруженную чем попало и готовую проливать кровь.
   – Стойте, безумные! – закричал Басманов, высовываясь сколько мог в узкое оконце. – Остановитесь во имя Господа Бога! Одумайтесь!
   – Отдай нам своего царя-вора, тогда поговоришь с нами!
   Стрела вонзилась в оконницу рядом с лицом Басманова. Он отпрянул, зная, что во второй раз лучник промаху не даст и другая стрела окажется у него во лбу. Какой-то миг стоял, глядя, как трепещет оперенье качающейся стрелы, слушая, как еще звенит она, взвихренная стремительным летом, а сам словно бы слышал чей-то голос:
   «Я тебе, государь, раз поклявшись, верен буду до смерти!»
   Опомнился, ринулся дальше, в покои царя. Тут, в передней комнате, столкнулся лицом к лицу с Димитрием и, не сдерживая ярости, закричал на него как на мальчишку:
   – Не верил мне, не верил своему верному слуге! Вот, дождались! Бояре и народ идут на нас!
   Они обменялись взглядами, и тут распахнулась дверь, и в покои ворвался какой-то человек, одетый во все белое, словно призрак, с безумным лицом оголодавшего по крови убийцы. Это был казенный дьяк Тимофей Осипов, который нынче простился с женой и детьми навеки, исповедался, причастился и, томимый желанием принять мученический венец, явился убивать расстригу.
   Сбитая с толку охрана пропустила его, очевидно, потому, что в руках его не было оружия, да и Димитрия с Басмановым это в первую минуту успокоило. Они решили, что дьяк явился им что-то сообщить.
   Так оно и оказалось.
   – Ну, кесарь безвременный, проспался ты? – тихо, вкрадчиво спросил Осипов. – Пришла пора давать ответ людям. За все, за все… Велишь себя именовать непобедимым императором и кесарем? Но это Богу противно! Ты не кесарь, ты вор, расстрига, ты Гришка Отрепьев, чернокнижник, еретик и обругатель православной веры!
   С этими словами он выхватил из-под полы нож, уже обагренный кровью. Так вот чем объяснялось, что он легко прошел в палаты государевы, небось уж попробовал остроты своего оружия на каком-нибудь стражнике!
   – Так получи, вор… – начал было Осипов вещать вновь, занося руку, однако Басманов не дал ему продолжить: рассек надвое саблею. Потом с недюжинной силой схватил тело дьяка и вытолкнул его в окно. Это было встречено воплем толпы, которая снова рванулась на приступ.
   Дворец, казалось, шатался во все стороны – с такой силой билась толпа в двери. Наконец она ворвалась внутрь.
   – Держитесь, мои верные алебардщики, не пускайте их! – закричал Димитрий, не зная, что внизу вместо сотни стражи только три десятка ее, не понимая, почему нападающие продвинулись так далеко. Кроме них, во дворце было только человек двадцать музыкантов – народ не воинственный и безоружный; вдобавок все они разбежались по углам, когда поняли, что дело плохо.
   Между тем алебардщики не могли больше сдерживать толпу. По ним дали залп из ружей; кто упал, кто сдался и сложил оружие. Человек пятнадцать ринулись спасаться на верхние ярусы, думая там встать в оборону, но не успели: толпа вслед за ними вломилась на лестницу и сбила стражу Димитрия с ног.
   Путь в царские покои был открыт.
   – Спасайся, государь! – крикнул Басманов, понимая, что теперь надеяться можно только на чудо. – Я умру за тебя, спасайся!
   Они переглянулись напоследок, и в глазах Димитрия сверкнуло яростное пламя. Он оттолкнул выступившего вперед Басманова и закричал:
   – Подайте мне мой меч! Где мой меч?
   Он ждал, что Михаил Скопин-Шуйский явится на пороге тотчас, однако государев мечник исчез бесследно вместе с доверенным ему оружием.
   – Он предал меня! – воскликнул Димитрий. – Иуда… Да будет тебе страшная, лютая смерть, умрешь в муках и захлебнешься своей кровью!
   Он выскочил в сени, у Фюрстенберга, стоявшего на своем посту несходно, выхватил алебарду и ринулся вперед, на толпу, крича:
   – Я вам не Годунов!
   Какой-то человек с рыжеватыми волосами сунулся было к Димитрию с саблей, но при виде алебарды юркнул в толпу.
   Димитрий орудовал алебардой так ловко, что ухитрился свалить двух или трех нападающих, а потом чья-то рогатина, совершенно такая, с какой царь когда-то ходил на медведей, вышибла оружие из его рук.
   Из толпы выстрелили, но люди мешали друг другу, и выстрелы не попадали в цель. Однако Басманов понимал, что в другой раз промаху не будет. Он с силой оттолкнул царя к себе за спину, так что тот оказался в другой комнате, захлопнул за ним дверь и пошел на толпу, опустив свою саблю и пытаясь воззвать к разуму этих безумцев:
   – Опомнитесь, опомнитесь, братья бояре и думные люди! Побойтесь Бога! Усмирите народ, не делайте зла царю, коему вы присягали, не бесславьте себя!
   Из толпы вырвался Михаил Татищев. При виде его у Басманова на миг отлегло от сердца, он опустил саблю. Ведь Михаил был обязан его хлопотам тем, что воротился из ссылки, был вновь приближен ко двору, обласкан царем… Татищев поможет ему призвать толпу к разуму!
   Но Басманов не знал, что против них с Димитрием вышли изменники.
   Татищев махнул рукой, и несколько ражих мужиков навалились на Басманова, отняли саблю, заломили ему руки назад. Татищев подошел, плюнул ему в лицо:
   – Вот же тебе, вражий пособник! – и ударил его кинжалом в сердце.
   – Спасайся, государь! – успел еще прохрипеть Басманов, а потом струя крови вылетела из его рта и, словно последний, уже посмертный плевок, ударила в лицо предателя.
   Тот, матерясь, отпрянул, утерся, нанес еще один удар – но без толку: человека можно убить только единожды.
   Труп Басманова отшвырнули. Толпа прокатилась по нему, ринувшись вперед: добывать царя-расстригу!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация