А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царица без трона" (страница 31)

   Май 1606 года, Москва

   День 16 мая начался спокойно, а вот около четырех часов пополудни начали твориться дивные дива. На прекрасном голубом и совсем безоблачном небе со стороны Польши поднялись облака, подобные горам и пещерам. Посреди них явственно видно было льва, который поднялся и исчез, затем верблюда и, наконец, великана, который тотчас исчез, словно заполз в пещеру, и, когда все это исчезло, с земли все явственно увидели висящий в небе город со стенами и башнями, из которых выходил дым, и этот город также исчез. Картина выглядела так совершенно и отчетливо, словно некий художник нарочно расположил все на ней в изрядном порядке. Зрелище было настолько необычное, что многие боялись смотреть на него и разбегались по домам.
   Пан Казимир Полонский, которого близкие друзья называли чаще просто – пан Казик, вышел из оружейной лавки в прескверном настроении, и созерцание изменяющегося неба не улучшило состояния его духа. Напротив, неприязнь пана Казика ко всему миру только усилилась. Ведь всякому известно: смешение фигур на небесах может предвещать как беду, так и радость. Звери – Бог с ними, что они означают, неведомо, тем паче что ни львов, ни верблюдов пан Казик вживе не видал, а знал о них только понаслышке. Но вот разрушенный город наверняка предвещает беду!
   Какую? А это еще предстоит узнать… Хотя что тут узнавать, если пан Казик прошел вот уж несколько лавок и нигде не мог купить пороху. Вернее сказать, хозяева отказывались продавать его, отговариваясь тем, что порох у них-де закончился, да и пули тоже. В первых лавках пан Казик еще как-то верил этим выдумкам, однако в последней поймал хозяина на откровенной лжи, увидав у стены распочатую бочку с порохом. В ответ на прямое обвинение москаль сделал наглую рожу и сказал:
   – Ну и что, что есть порох? Не про тебя!
   – Это отчего ж так? – Пан Казик даже несколько растерялся.
   – Да оттого, что не велено нынче порох вам, полякам, продавать, – брякнул хозяин и, судя по всему, немедленно пожалел о сказанном и прикусил язык.
   – Что ж так – не велено? – прицепился к нему пан Казик.
   – Да вот так.
   – А почему?
   – А потому, – вызверился наконец хозяин, коему, судя по всему, приставучий полячишка надоел хуже горькой редьки, – что вы нас всех хотите за Сретенские ворота в воскресенье выманить да там и постреляете. Так на что ж нам это надо – снабжать вас боевым припасом? Вот подите-ка с голыми руками с нами справьтесь, тогда еще поглядим, чей верх будет.
   Пан Казик так удивился, что даже не рассерчал на лживого москаля.
   – Помилуй Бог, пан, – сказал он беззлобно. – Зачем же нам, полякам, бить вас, москалей, да еще сгонять за Сретенские ворота? Напротив, я слышал, будто там будет устроена препотешная забава, а стрелять велено только холостыми зарядами.
   – Не заговаривай мне зубы! – рявкнул на него хозяин. – Вали отсюда, понял?
   И выставил покупателя вон чуть ли не в тычки.
   Вот тут-то, стоя возле лавки, пан Казик и увидал небесные превращения и от души пожелал, чтобы тем градом, который, если судить по сему знамению, вскоре непременно развалится, была именно Москва.
   Проклятое место! Стоит только вспомнить, как он сюда рвался! И бедного пана Тадека с собой сманил… Царство ему небесное, страдальцу безвинному!
   Как всегда, при одном только воспоминании об участи несчастного Тадеуша Желякачского у пана Казика навернулись на глаза невольные слезы. Сколь много они ждали от московского похода, как рвались в него… и что получилось? Пан Тадек остался спать вечным сном в смоленской земле, а он, пан Казимеж Полонский, стоит сейчас посреди кривенькой, грязненькой московской улицы и мысленно проклинает тот далекий день в Самборе, когда впервые увидел русского претендента, ослепился его блеском – и втравился в эту авантюру.
   И ему остро захотелось выпить…
   Огляделся – и увидел неподалеку сухую елку, торчащую над крышей покосившегося домишки.
   На душе стало чуточку легче, ведь такая елка была непременным знаком кабака (то, что в Речи Посполитой называется милым словом «корчма»). От этого знака все кабаки в шутку звались Иван Елкин. В чем тут шутка и в чем веселье, пан Казик не очень хорошо понимал, но он вообще плохо понимал шутки, тем паче – москальские. В отличие от родимой Польши, где в корчме всегда хозяйничали жиды, москали их к сему доходному промыслу не допускали. И хоть винная торговля облагалась большими податями, все же она считалась весьма выгодным делом: ведь за самую малость хмельного здесь брали несусветные деньги, особенно с иноземцев.
   Пан Казик побрякал в кармане монетами. Сейчас он промочит горло, и жизнь покажется не столь ужасной. Кроме того, он всегда лучше соображал, когда видел дно чарки, содержимое которой в это время плескалось в его брюхе.
   Он со всех ног бросился к кабаку. Дверь была настежь, внутри гомонила веселая толпа, а на пороге стоял, прислонясь к косяку и от нечего делать плюя на дорогу, невысокий рыжеватый молодой мужик с небольшой бородой, обливающей его крепкие челюсти.
   Именно на эту бороду пан Казик и обратил внимание. Штука в том, что москали щек не брили и от младых ногтей ходили бородаты. Шляхта же, пришедшая с царевичем, щеголяла голощекой, даром что для поддержания красоты надобно было каждое утро вострить свою карабелю, потом смазывать щеки особым (и весьма дорогим, надо сказать!) мыльным камнем либо разваренной до полужидкого состояния гречкой и только тогда, осторожно-осторожненько, стараясь не перерезать горло в спешке, соскрести это месиво со щек вместе с щетиной. Конечно, лучше, чтобы это делал цирюльник, однако же их было мало, а брали они за свою работу много. Но все это к слову. Важно другое: щеки рыжего мужика имели такой вид, словно были побриты не столь уж давно, недели, к примеру, две назад, никак не больше. Однако же во всем остальном он имел вид совершенно обычный для небогатого московита: подпоясанная веревочным пояском рубаха-голошейка дикого цвета [57], такие же портки, заправленные… еще одна несообразица в облике рыжего! Поношенные портки, которые пришлись бы только полунищему, были заправлены в очень недурные сапоги с чуть загнутыми носами, наборными каблуками и щеголеватыми голенищами: спереди чуть не до колена, сзади ниже, да еще стянуты у запяток нарядными снурками. Сапоги, достойные шляхтича! Откуда они у этого оборванца? Неужто… неужто богатство его с большой дороги?
   А что? И очень просто! Слуги даже из богатых домов частенько промышляли разбоем, делясь добычей со своим боярином. Пан Казик хотел было возмутиться, но справедливость всегда была сильной стороной его характера: разбой слуг во благо господина – дело обычное не только в Московии, но и в Польше. Особенно в военных походах. Да, у войны свои законы, и, ежели бы пан Казик был французом, он бы непременно произнес сейчас сакраментальную фразу: «А la guerre comme а la guerre» [58].
   Но он не был французом, потому ничего такого говорить не стал, а просто надменно приказал москалю:
   – Подвинься, холоп, и дай мне пройти.
   – Чего изволишь? – спросил рыжебородый, вскидывая на него бледно-голубые, словно бы преждевременно выцветшие глаза.
   – Пройти, говорю, дай.
   – Куды? – не понял москаль.
   – Куды, куды… – буркнул пан Казик. – В кабак, куды ж еще.
   – А, в кабак… – кивнул москаль, однако же не двинулся с места, продолжая глядеть на пана Казика своими странными глазами – приметливыми, цепкими, которым он зачем-то силился придать глупое и даже дурацкое выражение, однако его выдавало напряжение, угадываемое в глубине этих глаз. – А на что те в кабак? – осведомился он наконец не без учтивости и даже попытался улыбнуться, но улыбка эта родилась и умерла на губах, не отразившись в глазах.
   – Как на что? – растерялся от такой очевидной глупости пан Казик. – На что в кабак ходят, как не пить?
   – Пи-ить… – задумчиво протянул рыжий, почесав в затылке. – Вона чего захотел. Понятненько… Да только беда, пан, ниц с тэго не бендзе, – сказал он почти сочувственно, и пан Казик сперва спросил:
   – Почему ничего не выйдет?! – а только потом сообразил, что москаль говорит по-польски.
   Ну, само по себе это не было чем-то необыкновенным, потому что многие наиболее смышленые русские набрались от чужеземцев всяких словечек, так что частенько можно было услышать, особенно в кабаках или лавках: «Прошу пана!» или даже «Пшепрашам бардзо!» Ну а этот заучил более сложное выражение, да вряд ли понимает его смысл. Как это может быть, чтобы человек, пришедший в кабак выпить, причем не на дармовщину, а за деньги, не мог получить желаемого?!
   – Почему ничего не выйдет? – спросил пан Казик, и рыжий покачал головой:
   – Да так. Нынче ляхам в городе ничего продавать не велено. Ни съестного припасу, ни порохового зелья, ни сена, ни воды. Ну и тем паче не велено зелена вина им наливать.
   – Да кем не велено?! – возмутился пан Казик.
   Он не ждал ответа, однако ответ был дан:
   – Приказ князя Шуйского.
   – Князя Шуйского?! – изумился пан Казик. – Да кто он такой, чтобы что-то запрещать или позволять нам, шляхтичам? Ведь мы наемники вашего государя, мы служим только царю. А разве Шуйский царь?!
   – Пока нет, – покладисто кивнул рыжий. – А как дальше будет, то знают один лишь Бог и его святые.
   – Ты городишь невесть что, – осерчал пан Казик, коему изрядно надоело такое балагурство. – А ну, пропусти меня в кабак!
   – Не, пан, – покачал мужик своей рыжей кудлатой головой. – Не ходи туда. Не надо.
   – Отчего ж мне туда ходить не можно?
   – Побьют, вот отчего.
   – Отчего ж побьют? За что?
   – Экий ты, пан, непонятливый! – рассердился рыжий. – За что да почему! С тобой можно разговаривать только после хорошего обеда, не то с голоду непременно помрешь. За что, за что побьют! За все! За то, что лях, вот за что.
   Тут пан Казик просто остолбенел от возмущения.
   – Lacrima Christi! [59] – воззвал он, сам чуть не плача, обращаясь ко всему этому враждебному деревянному городу. – Да что ж это такое, Москва?! Мы вам дали вашего царя, который обещал нам всю свою казну, а теперь нам же не дают ни еды, ни питья, ни пороху?! Да ведь именно нашими ружьями мы добыли вашему царю победу!
   В ту же минуту пан Казик устыдился своего жалобного голоса, однако взгляд неприветливых бледно-голубых глаз москаля потеплел.
   – Да будет тебе убиваться! – сказал он сочувственно. – Подумаешь, большое дело – отравиться не дали! Да знал бы ты, какое пойло Епиха-кабатчик в кружки наливает – не отплюешься потом. Ты мне лучше вот что скажи, пане ляше… ты бабу хошь?
   – Какую бабу? – опешил от неожиданности пан Казик.
   – Что значит – какую? – изумился рыжий. – Бабу не видал? – И он очертил в воздухе некую фигуру. – Обыкновенная баба: коса, да глаза, да две титьки, сзади задница, а промеж ног дырка для мужика. Да ты лучше поверни кочан да глянь, вон она, баба стоит.
   Пан Казик послушно повернулся. И впрямь баба… Солнце светило ей в спину, а шляхтичу – в очи и смотреть мешало, однако и так было видно, что рыжий все рассказал правильно: титьки, задница… надо полагать, все другое перечисленное тоже имеется.
   – Эй, Манюня, – небрежно окликнул рыжий. – Приголубь красавчика, слышь? А уж он тебя не обидит, верно, пане ляше?
   – Ладно, – ласково отозвалась Манюня. – Пошли, что ль, красавчик, я тебя приголублю. Только ты уж меня не обидь!
   И она направилась было к Казику, явно намереваясь распахнуть перед ним объятия, однако остановилась и обиженно поджала губы. И было с чего! Ведь лях, вместо того чтобы немедленно облапить сдобную красотку и наградить ее крепким поцелуем, отчего-то замахал на нее руками и попятился, сделавшись при этом лицом впрозелень, а телом трясясь, словно кулага [60].
   – Сгинь, – пробормотал он чуть слышно. – Сгинь-пропади, сила нечистая! Apage, Satan! [61]
   Езус Христус… Небось помянешь сатану! Небось воззовешь к Господу! Ведь перед паном Казиком стоял не кто иной, как та самая девка, которая сгубила дорогого друга, пана Тадека! Та самая, сгинувшая из-под стражи в Смоленске!
   Пан Тадек признался, что увлекся девкою и забыл о своих обязанностях охранника. В это время неведомо кто поджег кухню и разбросал сено близ покоев панны Марианны. Девка молчала мертво, а ночью исчезла неведомо куда, словно за ней прилетел сам дьявол, которому она, несомненно, служила. А скорее всего у нее был сообщник, который и пытался поджечь дворец. Он-то и помог проклятущей знахарке спастись!
   – Сгинь, сгинь! – вскричал пан Казик. – Ты ведьма, сгинь! – И вновь осенил себя крестным знамением.
   – Слышь, Манюня, – удивленно сказал рыжий. – А ведь сей мужик тебя не желает, а?
   – Ой, не желает! – надулась Манюня.
   – И обижает, и бесчестит всячески…
   – Ой, бесчестит! – провыла она, явственно готовая зарыдать в голос.
   – Ведьмой обзывает. А разве ты ведьма, Манюня?! – проникновенно спросил рыжий.
   – Ой, ну какая же я ведьма, Гриня? – удивилась шлюха. – Я честная девушка, хоть сзади ко мне подойди, хоть спереди!
   – Слышь, лях! – окликнул рыжий Гриня. – Подойди к Манюне хоть сзади, хоть спереди – всяко доволен останешься.
   – Пусть к ней бес подходит! – испуганно воскликнул пан Казик. – Они, говорят, с ведьмами знаются. Она ведьма, ведьма и есть. Сгубила друга моего, а сама живая и невредимая ушла из Смоленска!
   Манюня взвизгнула, закрылась от пана Казика рукавом и бросилась под защиту широкой Грининой спины.
   – Не возьму в толк, о чем сей лях толкует? – спросил тот, чуть нахмурясь.
   Манюня что-то торопливо зашептала, подсовываясь то к правому его уху, то к левому.
   – Е-би-ческая сила… – пылко произнес Гриня, устремляя на пана Казика пристальный взор. – Так вот это кто… То-то я смотрю, мне его рожа знакома!
   Значит, потрясенно осознал пан Казик, Гриня тоже был в тот чудовищный день в Смоленске? Вот кто поджег дворец и спас знахарку! Этот рыжий! Они с ведьмою сообщники! Конечно, он видел Казика, который валялся в ногах у Мнишков, вымаливая прощение для друга, и чуть не поплатился за это головой.
   Ох, Казимеж Полонский, и попался же ты… Беги отсюда, покуда цел! Уноси ноги поскорее!
   Пан Казик проворно повернулся на каблуках, однако ни шагу сделать не успел, потому что чья-то рука тотчас вцепилась ему в воротник.
   Да, Гриня оказался проворнее.
   Он подтянул к себе Казика и держал так, больно вывернув ему шею.
   – Не хочешь Манюню… – прошептал укоризненно. – А по дружку скучаешь небось? Жалеешь? Убиваешься, что тошно ему на том свете? Ну, это ты зря. Я там, почитай, побывал – ничего особенного, поверь. Те же мужики, те же бабы – только все с крыльями, как курицы. Не веришь? А хошь поглядеть?
   Тут Гриня еще сильнее завернул пану Казику шею назад… Голова у него закружилась, в ушах зашумело, потом что-то хрустнуло… и в глазах Казимежа Полонского померк белый свет. Но ненадолго. Вскоре сделалось в его глазах необыкновенно ясно и ярко, он увидел купы яворов близ Самбора, увидел каких-то людей… Отчего-то все они были в белом, а позади имели крылья…
   – Да ты ему шею свернул! – с изумлением сказала Манюня, глядя в остановившиеся, поблекшие очи поляка.
   – А чего ж ты хотела? Чтобы он своими криками тут весь народ перебулгачил? [62] – окрысился Гриня. – Собрались бы, начали бы пытать, с чего он тебя ведьмой кликал… Договорились бы Бог знает до чего. Нет, так оно легче. Ладно, будет болтать. Ложись, Манюня.
   – Чего? – захлопала она своими зеленоватыми лживыми глазенками.
   – Чего тут непонятного? Сказано: ложись, ноги пошире растопырь да ори что есть мочи, – приказал Гриня, а когда Манюня замешкалась, сильным толчком опрокинул ее на спину, задрал юбку, обнажив нагое тело, а сверху уложил на нее мертвое тело пана Казика, для начала спустив с того шаровары.
   Полюбовался постыдным делом своих рук, подмигнул Манюне:
   – Потерпи, милаха! Потом, когда приказание князя Шуйского исполним, я тебя приголублю.
   – Вот князя бы Шуйского сюда и положить, – натужно простонала она, с отвращением отворачиваясь от полуоткрытых губ мертвеца, из которых тянулась тонкая кровавая нитка.
   – Будет болтать! – рявкнул Гриня. – А ну, ори, шалава!
   – А-а-а-а! – широко разинув рот, пронзительно заорала Манюня. – И-и-и, мамыньки-и-и-и! Спасите, православные! Помогите, кто в Бога верует!

   Из кабака повалил народ…
* * *
   Через малое время слух о том, что какой-то лях изнасиловал москвитянку – невинную девушку! – разнесся по городу. Человека, который спас бедняжку от насильника и сгоряча свернул ему шею, москвитяне не выдали. Это вызвало гнев шляхтичей. То тут, то там вскипали драки между русскими и поляками, и заварушки эти никак не прекращались. Возле дома князя Вишневецкого, который потребовал выдачи убийцы, мигом собралась толпа с криками: «Бей литву!» [63] Распространялись слухи, что поляки ночью могут штурмовать Кремль и взять царя в заложники, чтобы тайно вывезти в Польшу. Воевода Мнишек и его сын, брат царицы, с испугу стянули на свой двор всю пехоту, с которой приехали, и вооружили прислугу. Да и остальные поляки держали ушки на макушке. Послы Гонсевский и Олесницкий превратили свои дома в крепости.
   – Государь, в городе неспокойно! – беспрестанно твердил Басманов. – Надо усилить караулы!
   – Все сделано, – ответил Шуйский, и царь поверил ему, успокоился, ушел в покои царицы, где танцевали, где готовились к завтрашнему маскараду.

   Все и впрямь было уже сделано Шуйским… Целый корпус войск, привлеченный на сторону заговорщиков, – восемнадцать тысяч человек! – вошел в Москву, занял все ее двенадцать ворот и преградил доступ в Кремль и выход из него. Караул из ста человек драбантов Маржерета, обыкновенно стоявший в Кремле, был тайным приказом Шуйского уменьшен до тридцати человек.
   Наступала ночь… Луна была совершенно кровавая, а уж какой ударил мороз!
   Это была ночь страшных сновидений.
   Сбывшихся сновидений!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 [31] 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация