А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царица без трона" (страница 26)

   Апрель 1606 года, Москва, Вознесенский монастырь

   Еретичку привезли с великой пышностью. Монахини, коим велено было стать двумя рядами вдоль ведущей к крыльцу дороги, глядели сурово и изредка неодобрительно бормотали: мол, ничего подобного в жизни не видели: ни благочестивая Ирина Федоровна, жена царя Федора Ивановича, ни звероватая Марья Григорьевна, супруга Бориса Годунова, не являлись сюда в сопровождении такой роскошной свиты, под гром музыки, восторженные крики. Да и прежде их было тут место тишины и благолепия, с тех самых пор, как аж двести лет назад основала Вознесенский монастырь вдовица Димитрия Донского, Евдокия, принявшая иночество под именем Евфросинии. Здесь же, под спудом, покоятся и ее мощи. Святое, святейшее место! Приезжали в монастырь, как положено ехать к Богу: со смирением и почтением, склоняя голову и говоря едва слышно. А нынче… гром, звон, блеск… Одно слово – полячка безбожная прибыла!
   И, как нарочно, над монастырем вдруг закружилась туча сорок. Монахини крестились, отворачивались: издавна на Руси сорока – птица нечистая, ведьмовская. Полячка же улыбалась во весь свой тонкогубый рот, даже ручкой помахала птицам. Те покричали и улетели. Только тогда монахиням удалось вновь изобразить спокойствие и радушие.
   Царица Марфа тоже изо всех сил старалась держаться если не доброжелательно, то хотя бы приветливо. Но когда вышла на крыльцо и увидела царскую невесту в этих ее непомерных юбках, с которыми та еле управлялась, напоминая корабельщика, который не может управиться в бурю с парусом… И что в ней нашел Димитрий?! Ну ладно, еще когда судьба его победы зависела от поляков, он мог держаться за слово, данное дочери сендомирского воеводы. Но теперь-то, когда первейшие русские красавицы почли бы за великое счастье сделаться государевыми избранницами… Нет, вызвал к себе эту полячку. Чем она его так приворожила? Ну разве что и впрямь приворотными зельями. Ведь посмотреть не на что, ни росту, ни стати. От горшка два вершка, в поясе тоньше, чем оса: ветер дунь – переломится. На узеньких плечиках полячки громоздился огромный, круглый, в гармошку собранный воротник, так что пышно причесанная голова, на которую лишь в самую последнюю минуту догадались накинуть флер (мыслимое ли это дело – вступать на святое подворье, в монастырские пределы простоволосой!), чудилось, лежала на этом воротнике словно на блюде. Тут хочешь не хочешь, а вспомнишь отсеченную голову Иоанна Крестителя, которую несла на блюде Иродиада. Нет, сама эта Маринка-безбожница и есть Иродиада-плясавица. Своими глазами царица Марфа не видела, но долетали до нее слухи, будто Маринка – великая мастерица пляски плясать, для нее нарочно музыканты и в покоях, и в тронных залах играют, только пляшут не скоморохи, а сама невеста государева, да и он от нее не отстает. Он… царь!
   Царь?..
   Инокиня Марфа покрепче стиснула губы и даже головой едва заметно качнула, отгоняя ненужные мысли. Но были они слишком тягостны – разве отгонишь? Поэтому глаза ее, глядевшие на гостью, были не приветливыми и даже не суровыми, а просто-напросто растерянными.

   Зато молоденькая девушка в черном платье и с большим белым гофрированным воротником держалась очень уверенно перед этой преждевременно состарившейся, изможденной, печальной женщиной, черный плат которой был застегнут так накрепко, что врезался в щеки. Ведь это была матушка ее супруга, жена бывшего царя Ивана Грозного, которого вся просвещенная Европа называла Joann Terrible, то есть Иоанн Ужасный, и, кажется, это прозвище подходило к нему куда больше, чем Грозный. А Димитрий – его сын…
   Тут Марина неприметно вздохнула. Увы, Димитрий, каким он был в Самборе и Кракове, и тот, с которым она увиделась в Москве, – это два разных человека. Прежним он становится, только когда говорит с ней о любви, но стоит навести разговор на интересы святейшего престола в России или выполнение щедрых предсвадебных обещаний относительно отхода западных княжеств к Речи Посполитой, как ясные глаза Димитрия темнеют и становятся столь же лживо-непроницаемыми, как у истинного иезуита!
   Тут Марина спохватилась, что молчание ее пред лицом матери государя несколько затянулось, а реверанс оказался куда глубже, чем она намеревалась сделать, так что все это весьма похоже на крайнее замешательство.
   Вот еще! Никакое замешательство не может быть свойственно Марианне Мнишек, русской государыне Марине!
   Она дерзко вскинула голову, окинула взором скорбные лица монахинь, которым только накрепко вбитое в души благочестие не позволяло проявлять открыто ненависть к гостье, а потом широко улыбнулась инокине Марфе. И вновь склонилась пред ней в самом глубоком из всех реверансов, так что колено почти коснулось пола. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что Марина проявила недостаточную почтительность к своей свекрови.
   А впрочем, мать Димитрия еще не считает себя свекровью Марины. Для русских девушка – по-прежнему всего лишь невеста их государя. Обряд в Кракове, проведенный по законам католической религии, для них недействителен. Венчание по православному обряду еще впереди – именно поэтому Марине и предстоит унылое времяпрепровождение в этой обители!
   Ну что ж, как говорят обожаемые отцом иезуиты, цель оправдывает средства!

   Марфа приблизилась, коснулась сухими, словно лепестки увядшего цветка, губами свежей щечки. Ладно хоть не румянится будущая невестушка: говорят, у них там, в Польше, сие не принято – напротив, иноземцы всячески осуждают московиток за непомерную страсть к румянам, белилам и сурьме. Марфа вдруг вздохнула. Самой ей пришлось нарумяниться лишь раз в жизни… еще до того, как к ней посватался государь Иван Васильевич, сын которого выбрал себе в жены эту тоненькую, маленькую, словно мушка, девушку.
   Сын которого…
   Она поджала губы, стиснула покрепче четки. Тем временем мать настоятельница уже пригласила полячку и ее женщин пройти внутрь, в отведенные им келейки.
   Марфа посторонилась, пропуская гостий. Рядом раздалось сдавленное стенанье. Почтенная особа, разодетая так же нелепо, как и прочие полячки, тоже бесстыдно перетянутая в поясе, хотя была небось одних лет с Марфой, всматривалась в узкие переходы монастыря с такой глубокой тоской, словно ее вот сейчас, сию минуту, намеревались заточить здесь навечно. Да уж… Это понятно! Пятнадцать, считай, годков провела Марфа в монастырском уединении, иной жизни себе не мыслит, а так и не прониклась любовью к ней, все еще помнит, каково это было – ощущать себя молодой, свободной, шалой, веселой… вот как эта молоденькая полячка, замешкавшаяся в воротах монастыря и бегом, чуть ли не вприпрыжку, нагонявшая своих.
   Женщина, только что с тоской взиравшая на угрюмые стены обители, вмиг переменилась в лице и сердито зашипела на девушку. Та смешливо сверкнула черными глазами и ответила что-то на своем непонятном языке, опасно улыбаясь. Затем они, тихо, быстро переговариваясь, вместе скрылись за поворотом, и Марфа поспешила вслед. Единственное, что разобрала инокиня из их быстрой беседы, – это что немолодую зовут пани Хмелевская, а веселую девушку – Стефка. Нетрудно было также догадаться, что Хмелевская разбранила девушку за заминку. Ну что ж, невелика беда, что молоденькой девочке захотелось в последний раз взглянуть на вольный мир, прежде чем на целую неделю (столько времени намеревалась провести Марина в Вознесенском монастыре) запереться вдали от солнца и света. Однако Марфа была бы не столь снисходительна к черноглазой, если бы все же знала по-польски и смогла понять, о чем шла речь!

   – Где тебя носит, Стефка? – сердито спросила пани Ванда Хмелевская, когда озорная камер-фрейлина панны Мнишек подбежала к ней, сверкая очами и бурно дыша. Пышная грудь ее ходила ходуном и, чудилось, готова была разорвать стянувшее ее тонкое черное сукно.
   – Ох, пани Ванда! – восторженно ответила та. – Я просто не могла уйти! Среди тех молодых гусар, которым государь предназначил охранять нас, один столь хорош собой, столь пригож! Я не в силах была оторвать от него глаз. Да и он смотрел на меня так, словно хотел только одного: вот сейчас, сию минуту свалиться вместе со мною под ближайший куст!
   – Дурная девка! – всплеснула руками Хмелевская, которая, хоть и знала Стефку уже не первый год, все никак не могла привыкнуть ни к вольной речи ее, ни к безудержной, нескрываемой страсти к мужчинам. – Во-первых, те люди, которые охраняют нас, называются не гусары, а стрельцы, пора бы тебе это усвоить. А во-вторых… побойся Бога, дитя мое! Мужчины погубят тебя, вот попомни мои слова!
   – Ну, все может быть, – неожиданно покладисто согласилась Стефка. – Однако перед этим они доставят мне немалое удовольствие. Ах, если бы вы видели, как смотрел на меня тот гусар… ну ладно, стрелец, стрелец, если вам так хочется, пани Ванда. Я жду не дождусь, когда причуда панны Марианны похоронить себя в этом монастыре кончится и мы вновь выйдем на белый свет! Я непременно отыщу его, и тогда…
   – Иди, иди уж, бесстыдница! – подтолкнула ее в спину пани Хмелевская, и фрейлины поспешили догнать госпожу.

   Когда гостий развели в отведенные им келейки и оставили отдохнуть перед трапезой, Марфа с облегчением осталась одна. Привыкнув роптать на свое вынужденное пострижение, она в то же время привыкла и к одиночеству, поэтому общество неприятных людей было для нее порою невыносимо. К несчастью, большинство людей, которые во множестве роились вокруг нее в последний год, были ей неприятны. Легче всего она чувствовала себя наедине с сыном.
   «С царем», – тут же поправилась Марфа. Он прежде всего царь теперь, а потом уж ее сын. Хотя родная мать могла бы и не титуловать его, как все прочие, могла бы звать только сыном – и по имени, Димитрием либо Митенькой.
   Так ведь то родная мать…

   – Какое угрюмое лицо у этой женщины, матери вашего супруга! – вольничая на правах ближайшей, доверенной подруги и наперсницы, промолвила в эту минуту Барбара Казановская, снимая с шеи госпожи обременительный воротник и слегка ослабляя шнуровку ее платья: эти монастырские стены и низкие своды, чудилось, смыкаются вокруг, вздохнуть не дают. Конечно, панна Марианна только кажется слабенькой былинкой, она необычайно вынослива, однако и она вон как побледнела от усталости и сырой стужи, царящих в монастыре.
   – Мне кажется, государыня-мать недовольна выбором Димитрия, – отозвалась Марина с совершеннейшим равнодушием к мнению будущей свекрови. Дамы говорили по-французски и нисколько не опасались быть услышанными, ибо отвращение русских ко всем чужим наречиям, кроме своего, было хорошо известно. – Наверняка сочла меня слишком худой и некрасивой! Небось желала бы ему в жены какую-нибудь раскормленную телку, какими изобилует Московия. Ничего, главное, чтобы Димитрий остался доволен мною, а мнение его матушки меня не очень волнует.
   – Однако говорят, что государь прислушивается к ее советам, то и дело обращается за ними, – пробормотала Барбара. – Как и полагается примерному сыну…
   Госпожа и ее гофмейстерина обменялись быстрыми взглядами, и Марина с трудом подавила улыбку:
   – Перестань, Барбара! Я понимаю, о чем ты думаешь.
   – Да я вообще ни о чем сейчас не думаю, кроме ваших нижних юбок, которые изрядно запачкала пыль монастырского двора. В Москве вообще много пыли, верно? И это странно, потому что здесь все вымощено деревом. Такое впечатление, будто идешь по какой-то огромной избе…
   – Не заговаривай мне зубы и не ври о какой-то там мостовой! Ты думаешь о том, что теперь уже ничто не имеет значения, верно? Даже если бы сам дьявол явился ко мне и предъявил неопровержимые доказательства, Димитрий, дескать, не тот, за кого себя выдает, я бы отвергла их. Да ведь это и в самом деле не имеет значения! Поговаривали, будто сам Joann Terrible был вовсе не сыном своего отца, великого князя Василия Ивановича, а какого-то там красавца-конюшего. У русских главное – казаться, а не быть. Впрочем, не только у русских…
   – Так-то оно так, а все же Joann Terrible был хотя бы сыном своей матери… Честно говоря, эта история со спасением раненного в Угличе царевича кажется мне изрядно неправдоподобной! То его ранили, то не ранили, то спрятали, то похоронили другого… Воля ваша, панна Марианна, в этой путанице сам черт не разберется! Думаю, что и сама государыня-матушка ничего толком не знает. Но если она и в самом деле солгала принародно, было бы очень любопытно знать, зачем она это сделала. Неужели только ради того, чтобы избавиться от монастырского заточения? Говорят, ее держали в избушке, в дремучем лесу, в каких-то совершенно ужасных условиях…
   – Не верю, что где-то могут быть более ужасные условия, чем здесь! – прошептала Марина чуть слышно, словно у нее сел голос под гнетом тяжелых бревенчатых стен, так и нависавших со всех сторон. И потолки здесь были такие низкие, что человеку ростом повыше выпрямиться было бы невозможно. – Это же не кельи, а сущие гробы! И такие же деревянные. Теперь я понимаю смысл выражения «хоронить заживо». – Два последних слова Марина произнесла по-русски. – Это значит заточить женщину в монастырь, чтобы она никогда не увидела белого света, чтобы никогда не вышла отсюда. Если хочешь знать, я вполне понимаю матушку моего Димитрия. Окажись я на ее месте… я б тоже кого угодно, даже какого-нибудь неведомого проходимца признала бы сыном, только чтобы вновь вернуться к благополучной, почитаемой жизни! Тем более если бы это признание принесло бы счастье не только мне, но и целому народу! Ведь в России после смерти Годунова могла воцариться настоящая смута! Димитрий установил в государстве порядок, а если еще приведет страну к истинной вере…
   Барбара вздохнула. Вот чего более всего желает ее госпожа, вот о чем она мечтает более, чем даже о царском троне! Для этой цели воистину все средства хороши! А впрочем, какая женщина на ее месте не закрыла бы глаза на некоторые несообразности, не подавила бы сомнения? Государыня всея Руси… Ради этого титула можно потерпеть. Точно так же поступила и царица Марфа. Ни она не смеет осуждать Марину, ни Марина ее, потому что обе эти женщины, молодая и пожилая, одного поля ягода!
   А все-таки любопытно… крайне любопытно, мучают ли Марфу угрызения совести, если она все-таки погрешила против истины, когда назвала Димитрия своим сыном?..

   А инокиня Марфа, устало опустившись пред иконами в своей келье, размышляла о том же самом:
   «В самом ли деле эта востроглазая девочка верит, что перед ней истинный сын Ивана Грозного? Или готова на все ради трона, ради несметных богатств, почета и поклонения? А может быть, правду говорят о том, будто Димитрий намерен насадить в России латинскую веру? Нет, этого не может быть! Ведь он приказал невесте провести неделю в православном монастыре, венчаться будет заново, по нашему исконному обряду… Разве он сделал бы это, если бы и впрямь был подослан иезуитами? Теперь он царь, над всеми властен, кого хочет – казнит, кого хочет – милует. Мог бы делать все, что его душе угодно. А он ведет себя именно так, как должен вести себя истинный, законный государь!»
   Она зажмурилась что было сил, пытаясь подавить слезы, но они все же привычно поползли по щекам. Ох, Господи, сколько же слез она пролила за эти долгие, бесконечные годы монастырского заточения! Но почему-то именно в последний год – самый сытый, свободный, самый вроде бы счастливый в ее жизни! – она плакала куда чаще, чем прежде. Плакала украдкой…
   Нет, хватит прятать голову под крыло, словно курица! Надобно непременно повидаться с братом Афанасием. Это единственный человек, который знает правду, который даст ответ на мучительные вопросы. Давно следовало бы это сделать, но Марфа не находила в себе сил для этого. А теперь обрела их – под пристальным, напряженным взглядом чужеземной девушки, которая этим своим взором словно пытала: правду ли ты сказала всему народу своему или просто сама поверила в то, во что хотелось верить?
   А ведь она сама не знает этого! В том-то и ужас, что она сама не может достоверно признать сына, которого в последний раз видела двухгодовалым ребенком!
   Написать Афанасию! Но… ведом ли ему самому ответ на вопрос, который хочет задать сестра? Ведь прошло больше двадцати лет!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация