А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царица без трона" (страница 21)

   Май 1606 года, Москва, палаты князя Шуйского

   – А коли в самом деле загубим природного царевича? – прошелестел Татищев. – Истинного государя?
   Федор Романов и князь Василий Шуйский переглянулись, но никто из них и словом не обмолвился.
   – Князь Василий Иванович, что ж ты молчишь? – не унимался Татищев. – Кому, как не тебе, знать правду?
   Родственник князя Василия, красавец Михаил Скопин-Шуйский взглянул на него лукаво, чуть приподняв свои крутые брови. В серых глазах проблеснуло некое странное выражение, да мгновенно и угасло, но Федор Романов успел его заметить. Да, Татищев слаб нутром, тут Скопин-Шуйский прав, однако рубить сплеча и избавляться от шаткого союзника не следует. Можно не сомневаться: дело свое думный дворянин Михаил Татищев в нужную минуту сделает. Он, наверное, единственный из всех собравшихся заговорщиков верит, что о свержении Димитрия его ближние бояре возмечтали исключительно для того, чтобы избавить Россию от польского засилья, выдворить вон из Москвы эту зажравшуюся шляхетскую погань, которая в своей драной Полонии кусочничала да вшей щелчками со шляп сшибала, а тут, в Московии, вдруг осмелела, расправила плечи и позволяет себе унижать природных русаков. У всех живы в памяти унизительные картины, когда после венчания Димитрия и Марины лыцари польские высыпали на паперть и ну метать из карманов широченных штанов монеты без счета – и кидались за ними не только нищие, но и горожане и иные боярские дети, даже не подумавши, что карманы поляков набиты русским золотом и серебром, у них же отнятым самозваным царевичем и без счета розданным в оплату польским наемникам, польским ксендзам и польской девке из какого-то там Самбора…
   Да, поганое выдалось зрелище. Однако виноваты здесь не столько поляки, сколько человеческая природа, подумал Романов. Что поделать, если страсть к унижению себя живет в душе любого простолюдина. Да и не только простолюдина. Федор Никитич вспомнил, как еще год-два назад, сосланный Годуновым в Сийск и насильственно постриженный в Антониевом монастыре под именем Филарета, и сам мечтал только о смерти своей и своей семьи. Хотелось пасть еще ниже, вообще обратиться в прах земной, он забывал даже о происхождении своем, даже о гордости фамильной (ведь был не кем иным, а старшим сыном Никиты Романова, племянником самой царицы Анастасии, первой и самой любимой жены Ивана Грозного!). Смиренный Филарет!
   Как же, смиренный! Кончилось смирение, уничижение воистину оказалось паче гордости. Вышло, что тогда, двадцать лет назад, послушавшись доводов Богдана Бельского, он да брат Александр Никитич совершили наиглавнейший, правильнейший поступок в жизни. А ведь казалось, в пустую затею ввязался. Недоумевал: да сможет ли что-нибудь значить для него какой-то мальчишка, которого они с Бельским…
   Нет, даже думать об этом не стоит. Та давняя история – такая тайна, которую надобно хранить даже не за семью – за семижды семью печатями. Бог надоумил Федора Романова выковать тот ключ, который отворил ему двери узилища. Мало того, сей же ключ оказался весьма подходящим к сундукам с неизмеримыми богатствами. О каком же предательстве может идти речь, если Федор Никитич всего лишь пожинает плоды труда своего? Ах, кабы не клобук, которым его накрыли против воли, кабы сын Михаил не был еще так мал, так безнадежно мал, плоды сии могли бы быть куда слаще и сытнее! Но… надо верить в стезю свою, надо верить, что время Романовых еще настанет. Видимо, на то воля Божия, чтобы племянник царицы Анастасии, человек, ближе всего стоящий к трону, сейчас способствовал притязаниям другого человека. Ведь когда сковырнут Самозванца (сомнительного сына седьмой жены!), на престол ринется князь Василий Шуйский.
   А вот кстати о Шуйском… Вернее, кстати о предательстве. Почему-то Михаил Татищев не зрит с осуждением на князя Василия. А ведь во лбу его словно бы клеймо горит! Весь жизненный путь его – лишь череда предательств. Сначала входил в скопище боярское, кое требовало от малоумного царя Федора Ивановича развода с неплодной царицей Ириною. Но братом царицы был Годунов, ее пострижение означало прежде всего его отставку, а значит, бояре потерпели поражение и были подвергнуты опале. В отличие от сосланных сообщников Шуйский довольно скоро воротился в Москву и даже вновь подполз к подножию трона. Борис оказал ему особое доверие: отправил расследовать угличское дело о смерти царевича Димитрия. И Шуйский привез доклад следователя, вполне удовлетворявший всевластного Годунова: царевич-де убил себя в припадке падучей. Правда, за такое умилительное расследование Шуйский вправе был ожидать большей признательности от будущего государя. Но при Годунове он особых почестей и богатств так и не достигнул. Не потому ли после смерти царя Бориса Шуйский, доселе убеждавший всех в самозванстве Димитрия и клявшийся, что сам видел в Угличе его окровавленный труп, начал вдруг распространять совсем иные слухи? Дескать, доклад следователя был написан по принуждению, поскольку на него, Шуйского, чрезмерно давил Годунов, а на самом деле в Угличе был похоронен какой-то попов сын, а не малолетний царевич. К Москве же идет истинный сын Грозного, дабы настоять на своих законных наследственных правах!
   Хорошо. Димитрий вошел в столицу, взял трон, наградил своих сподвижников, в числе которых был и князь Василий, и даже позволил ему вступить во второй брак (отчего-то царь Борис никак не давал Шуйскому разрешения жениться!). Казалось бы, живи да радуйся. Однако князя Василия словно бы вошь подгрызала за причинное место. Не мог он усидеть спокойно и принялся вместе с братьями устраивать заговор против нового царя, признанию коего сам же способствовал.
   Тогда Федор Романов еще не примыкал к злоумышленникам. И слава Богу! 30 июня минувшего года заговор был раскрыт из-за глупости и неосторожности Шуйских, и князь Василий, как старший среди братьев, как главный виновник, был приговорен собором к смерти. Он готовился взойти на плаху, и вот тут-то Димитрий совершил поступок, который умным людям казался либо признаком непомерной дурости, либо – непомерного же великодушия. Димитрий простил князя Василия Ивановича и всего лишь отправил его с братьями в ссылку, конфисковав имения. Не прошло, впрочем, и года, как Шуйские вновь оказались в Москве, причем имения были им возвращены. Сладкоречивый до приторности князь Василий вновь приблизился к трону, втерся в доверие к царю… а значит, не смог удержаться от того, чтобы вновь не начать готовить заговор против Димитрия.
   Это казалось непостижимым уму. Ведь молодой царь простил все его прегрешения, все оговоры, всю ту грязь, которую лил на него Шуйский! Вместе с ним ездил тайком смотреть на въезд в столицу своей невесты, а потом именно Шуйский выводил Марину из храма после венчания и вместе с ее отцом провожал молодую до брачной постели. А в свободное от свадебных церемоний время…
   Чудилось, Шуйский был заражен предательством, словно дурной болезнью, которая неизлечима, брезгливо подумал Федор Никитич.
   Он медленно перебирал четки. Чему научило его сийское заточение, так это умению скрывать свои чувства. Вот и сейчас он был убежден: как ни вздрагивают пальцы, лицо его не выражает ничего, кроме внимания к словам князя Василия, который рассказывает о том, что Шуйские пустили в ход свои давние связи с торговыми людьми Москвы, вызвали в столицу массу своей челяди из всех имений; на сторону заговорщиков были приготовлены служилые люди, а в решительный момент из узилищ выпустят заключенников, которые станут бить поляков. Что и говорить, Шуйский умел извлекать уроки из своих ошибок и сейчас действовал с размахом поистине государственным, достойным будущего государя.
   – Надо поспешить, чтобы это дерево не выросло до такой степени, что его нельзя будет ни достать, ни срубить, – вещал князь Василий.
   «Делай, делай!» – внутренне усмехнулся Федор Никитич.
   Пусть старается Шуйский. Еще неведомо, что будет далее…
   – А ну как провалимся? Ну как что-то не так пойдет? – заикнулся Татищев.
   – Это почему бы? – высокомерно глянул на него князь Василий.
   – Дойдут до него слухи… упредит кто…
   – Средь нас предателей нет, – почти ласково сказал Михаил Скопин-Шуйский, и Федору Никитичу только с величайшим трудом удалось скрыть новую ехидную усмешку, на сей раз относящуюся не до князя Василия Ивановича, а до его молодого родственника, знатного вояки и царева мечника [44].
   Вот тоже хороша фигура! Именно князю Михаилу, прославленному своими боевыми подвигами, была поручена высокая честь доставить из Выксунского монастыря мать царевича Димитрия, инокиню Марфу, ранее – царицу Марию Нагую. Измученная, преждевременно постаревшая женщина спросила своего сопровождающего – и в этом вопросе выразились все ее сомнения и мучения:
   – А верит ли народ, что перед ним законный царевич?
   – Горе тому, кто не признает в нем истинного сына Грозного! – ответствовал князь Михаил. – Народ растерзает неверующего!
   Хороший ответ. Ответ истинного царедворца, человека без чести и совести. После этих слов признание Марфой нового государя своим родным сыном было предрешено… И вот теперь эти гордые – и враз лукавые слова: «Средь нас предателей нет!»
   – Да я не об том, – нравственно попятился Татищев, уловив в голосе князя Михаила нескрываемую угрозу. – Не иначе черт ему ворожит. Некоторые говорят, нечистая сила открывает ему все запоры и во всем подает помощь. Сам слышал при дворе: мол, сатанинская пророчица, юродивая Олёна предсказала царю смерть от вражьей руки и велела остерегаться.
   – Ну что ж, каждому вольно болтать, что на ум взбредет: с вралей пошлины не берут! – пожал плечами князь Михаил. – Я тоже слыхал про сие пророчество. Да что с того? Димитрий только посмеялся над ним и велел не обращать внимания на болтовню безумных и одержимых старух.
   «И это для нас великое счастье!» – мысленно добавил Федор Никитич.
   – Так оно… – пробормотал Татищев, вешая голову. – Так оно, конечно…
   «Эх, слабоват союзничек, – сокрушенно вынес приговор Романов. – И хочется ему, и колется, и мамка не велит. А ведь какая фамилия, каковы родовые традиции! Предок его не зря, наверное, носил прозвище Тать-ищ. Тать, разбойник, душегуб. Силушки, сказывают, был богатырской, силою и воссел наместником в Новгороде. А этот… думный дворянин… сопля соплей».
   И в самом деле! Начал цепляться к молодому царю – зачем-де телятину ест, коли запрещена она церковным уставом? И доцеплялся: был сослан в Вятку, потом покаялся, вернулся в столицу и хлопотами Басманова вновь приближен ко двору. Теперь норовит усидеть меж двух стульев. Мстителен, норовит разделаться с обидчиком, благодетеля своего Басманова тоже ненавидит – именно за то, что принял от него благодеяние, – однако никак не может угомониться: не на природного ли царевича руку поднимает? А кто об том знает? Кто может правду сказать? Ни князь Василий Шуйский, запутавшийся в своем вранье, ни он, Федор Никитич Романов, хотя, казалось бы, кому знать истину, как не ему?.. Но слишком много времени прошло, слишком много воды утекло с тех пор, как они с Богданом Бельским…
   «Нет, нельзя даже думать об этом!» – одернул себя Романов и подумал, что и впрямь: столько лет минуло с того майского дня в Угличе, что никто, никто, даже мать Димитрия, не сможет дать прямого ответа на вопрос, взошел ли ныне на российский престол самозванец или законный наследник власти государевой?
   Народ думает, инокиня-де Марфа все знает. Ничего подобного! Ни она, ни ее брат, ни Богдан Бельский, ни смиренный инок Филарет не знают этого. Теперь только сам Димитрий об истине сведом!
   Да разве его спросишь?..
   Спросить-то можно, конечно. Только хочет ли Федор Никитич услышать правдивый ответ?
   Вряд ли…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация