А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Царица без трона" (страница 17)

   Сентябрь 1600 года, Москва, Чудов монастырь

   – Кто таков? – Окошко в дверце монастыря распахнулось, блеснули настороженные глаза привратника.
   – К отцу-настоятелю письмо издалека.
   – Письмо? – Привратник поспешил отворить низкую калитку, прорезанную в воротах. – С письмом велено допустить немедля. Изволь, добрый человек.
   «Добрый человек», с трудом протиснувшийся в калитку и принужденно пригнувший голову, был в монашеском облачении, даже в куколе, изобличавшем в нем схимника, однако с увесистым дорожным мешком за плечами. Это несколько удивило привратника: братия обычно путешествовала налегке, не обременяла себя мирскими благами, предпочитая кусочничать Христа ради; этот же либо шел и в самом деле издалека, либо путь ему еще предстоял дальний. Меряя мощеный двор широкими шагами, гость зашагал к зданию монастыря, причем шаги его гулко отдавались по бревнам. Привратник вторично озадачился: путник был одет не в калиги-поршни [38] либо лапотки, а в сапоги с каблуками, подбитыми железными набоечками, как подбивали свою обувь только самые богатые господа, а уж никак не схимники-постники-скромники. Да мыслимое ли дело – в таких сапогах, да в дальнюю дорогу?! Хотя идет гость споро, словно и не устал от многодневного пешего пути… А кто сказал, что путь его был пеш? Вполне возможно, что он прибыл сюда верхом и где-нибудь в ближнем к Кремлю закоулке его ждет-поджидает притомленная коняшка. Все в этом монахе изобличало не просто верного слугу Господа, а именно господина, человека, привыкшего повелевать, а не подчиняться. Так и чудится, что, войдя в покойчик, отведенный отцом Пафнутием для приема посетителей, неизвестный не падет к ногам настоятеля, лобызая его руку, а без приглашения сядет в самое удобное кресло и повелительным голосом задаст какой-нибудь вопрос.
   Привратник прогнал глупые мысли, зевнул, перекрестил рот, чтоб туда не плюнул лукавый, и с грохотом задвинул в скобу тугой засов.

   Если бы сей привратник был наделен не только прихотливостью воображения, но и умением видеть сквозь стены, он бы убедился, что почти не ошибся, представляя себе встречу отца Пафнутия и сего неизвестного человека. Правда, гость все же приложился к руке игумена, но к ногам не падал и в кресло плюхнулся без всякого позволения – что да, то да. А величавый отец-настоятель, спешно выгнав служек, сам хлопотал вокруг него, подталкивая под бок малую подушечку, да подсовывал под ноги резную скамеечку, да суетливо спрашивал, чего налить с устатку дорожного: травничку ли, монастырской наливочки, зелена вина либо фряжского, а то и романеи.
   – Травничку, – приказал гость, откидывая куколь и открывая широколобую голову, обремененную пышными седоватыми волосами. А вот борода у него была жидковата, клочковата и удивительным образом не шла к его крепкому, щекастому, большегубому лицу, придавала ему нелепое выражение. Впрочем, стоило поглядеть в его властные глаза, и первое впечатление сразу исчезало, и неосторожная улыбка вряд ли могла возникнуть на устах собеседника, столько в лице этого человека было грозной силы, а главное – тонкого, проницательного ума.
   – Изволь, Богдан Яковлевич, друг мой дорогой, – радушно молвил отец Пафнутий, – вот травничек, вот груздочки соленые, вот брусника в меду – все как ты любишь.
   – Помнишь еще? – удивился гость, махом опрокидывая стопку и крепко, с хрустом жуя ломкий черный груздь, составлявший особую гордость Чудова монастыря, ибо нигде на Руси вот этак умопомрачительно не солили груздей – с гвоздикой, лавровым листом и черным душистым перцем, – как здесь. Кроме того, добавлялись еще какие-то травы, может быть, даже тархун или чабрец, но это составляло особую, заветную тайну монастырского владыки. Грибы подавались с ржаным хлебом, также замешенным на травах с прибавлением большого количества тмина, а к этому всему полагался небольшой кусочек свежайшего коровьего масла – для смягчения остроты вкуса.
   Опрокинув жадно, не отрываясь, три стопки подряд и отправив в свой широкий рот аж три полновесных груздя с тремя ломтями хлеба с маслом, гость ахнул четвертую стопку, но ее уж не закусывал ничем, кроме полной ложки медовой брусники. Облизнул толстые, чуть вывернутые губы, утерся рукавом и виновато поглядел на отца Пафнутия:
   – Прости. Оголодал, устал. Спешил!
   – И не зря спешил, – ответил тот. – Поверь, сердечный ты мой друг Богдан Яковлевич, не стал бы я тебя призывать, кабы не было к тому крайней необходимости, кабы не угрожала делу твоему большая опасность!
   – Откуда же исходит она? – спросил Богдан Яковлевич, мрачно сверкнув темными глазами. – От Бориски-выползня, сучьего выкормыша? Ты ведь ничего толком не написал…
   – Мыслимо ли доверить такое бумаге? – покачал головой Пафнутий. – Не мог я написать в подробностях. Да и человека при мне такого нет, чтобы я ему доверил сию тайну. Нынче время сам знаешь какое. Государь поощряет всякое доносительство, хоть бы муж на жену писал, хоть бы раб на господина…
   При этих словах глаза его значительно сверкнули, и Богдан Яковлевич ответил игумену понимающим взглядом.
   – Значит, догадываешься, кто мог быть тот проклятый иуда, который Романовых под корень свел? – спросил угрюмо. – До меня слухи дошли, мол, какой-то слуга, человек самого подлого звания, оговорил Александра Никитича, а вместе с ним и прочих подмели. Бориска небось только и ждал предлога, чтобы старинных соперников со света белого сжить. Эх, Иван Васильевич, душа-государь, великий ты был человек, величавых замыслов, а все ж допустил ошибку, из-за которой вся Россия теперь кровью умывается: вытащил из грязи этого татарчонка, возвысил до себя, а он шапку Мономахову нахлобучил – и рад, сволота, словно вошь, которая на макушку царя воссела и себя царицею мнит!
   Отец Пафнутий только головой покачал, слушая сии цветистые обличения. Иван Васильевич Грозный был, конечно, виновен в том, что безмерно приблизил к себе в свое время «татарчонка» Годунова, и в самом деле исчисляющего свою родословную от татарского мурзы Чета, который некогда выехал из Орды к великому князю московскому Ивану Калите и даже построил костромской Ипатьевский монастырь. А между тем Грозный всего лишь исполнил просьбу двух близких друзей и сотоварищей своих – Малюты Скуратова, на дочери которого был женат Бориска, званный в народе «зять палач и сам палач душою», и Богдана Бельского, бывшего родственником Годунова. Другое дело, что самому Бельскому это выдвижение не принесло ни удачи, ни счастья. Назначенный опекуном царевича Димитрия, Богдан Яковлевич тотчас после смерти Грозного был выдворен из Москвы – якобы для спасения его собственной жизни от разъяренного народа, который вдруг увидел в нем убийцу государя. Нашли в ком убийцу видеть! В самом преданном друге! Нет сомнения, что вездесущий Бориска, который крепко держал в руках наследника престола – Федора Ивановича, тут подсуетился и направил слепой народный гнев в нужное русло, чтобы вытолкать Нагих в Углич, а своего родственника – в низовые дали [39].
   Вот этот самый родственник царя Бориса Федоровича Годунова, Богдан Яковлевич Бельский, прежде всесильный временщик, а нынче опальный ссыльный, тайно прибывший в Москву из своего нижегородского заточения, и сидел перед игуменом Пафнутием!
   – Не нам царей судить, – покачал головой отец настоятель. – Иван Васильевич порою не ведал, что творил, да и Борис Федорович, хоть и давно зубы против Романовых точил, просто-напросто воспользовался тем, что ему само в руки шло. Чернила, сам знаешь, Богдан Яковлевич, суть вещество зело кровавое…
   – Повторяю: есть хоть малый намек на доносителя? – снова спросил Бельский.
   – А ты что на сей счет думаешь? – вместо ответа осторожно поинтересовался Пафнутий. – Получал ли ты летом от Александра Никитича хоть какие-то вести о… о том, что приключилось в доме его?
   – Как же, сведом, что у него на одного холопа меньше, а в Чудовом монастыре на одного брата больше стало. Как его нынче зовут, этого новенького? Братом Григорием?..
   Пафнутий кивнул, исподлобья поглядывая на до крайности разъяренного гостя.
   – Подозреваешь, он и содеял сие? – впрямую спросил Бельский, которого ни жизнь при дворе Ивана Грозного, полном каверз и лисьих хитростей, ни последующие годы годуновской опалы не отучили рубить сплеча.
   – Рад бы думать, что ошибаюсь, да как вспомню ту свару в романовском доме… как вспомню ненависть в глазах юноши и дерзопакостные словеса его… – Отец Пафнутий тяжело вздохнул. – Почти убежден, что опала Романовых – его мстительных рук дело. Есть у меня сведения, будто извет составлен человеком не просто грамотным, но извитию словес обученным. С большим мастерством писано, читать, дескать, одно удовольствие. Кто еще из холопов романовских был грамоте обучен? Никто! Ни один из них! Причем по всему видно, что доносчик отменно знаком с домом Романова, с его чадами и домочадцами. Подробно описана также жизнь Михаила Никитича, Федора Никитича, Ивана Никитича тож, а Юшка, сиречь брат Григорий, у них у всех бывал-живал.
   Конечно, посадил я этого проклятущего брата Григория на хлеб и воду под замок, да ведь не стану там век держать!
   Бельский ответил таким же вздохом, потом, после некоторого молчания, спросил:
   – Что же делать теперь? Вскормили мы на груди своей такую змею… Эх, Афоня, Афоня, какого же он тогда маху дал, зачем увез мальчишку?.. Надо было его так и оставить в Угличе. Пусть бы… – Бельский сердито чиркнул себя по горлу. – А теперь вон что деется.
   – Нечего человека благими намерениями корить, – молвил Пафнутий. – Он поступил, как душа велела. Помни: Афанасий Нагой провел с этим ребенком в Угличе чуть не семь годков. Привык к нему, как к родному племяннику, жалел. Разве мог он знать, что случится?
   – Вот-вот, то-то и оно, что благими намерениями дорога в ад вымощена! – сердито закивал Бельский.
   – Кабы знать, где упадешь, так соломки б подстелил, – поддакнул игумен.
   Приятели уныло переглянулись, но тотчас на губах и того и другого проглянула улыбка.
   – Что это мы с тобой, словно две старые бабы, раскудахтались да разохались? – хохотнул Бельский. – Давай лучше про что доброе поговорим.
   – Давай, давай, – согласился Пафнутий.
   – Скажи, святой отче, как поживает… прочая братия? – спросил Бельский, посылая игумену значительный, намекающий взгляд. – Все ли здоровы? Не было ли какой убыли в твоем монастыре от мора либо заразы? А то, может статься, в убег кто ушел?
   – Что касаемо мора или заразы, то тут нас Господь, по счастью, миловал, – отозвался Пафнутий, лукаво глядя на старинного товарища. – Но сам знаешь, в стаде не без паршивой овцы. Бегут порою юнцы от клобука! Вот и у нас не столь давно приключилась такая же история. Вскоре после того, как я забрал от Романовых сего нечестивца, Юшку Богданова, сиречь брата Григория, подался в бега некий молодой послушник. По странному совпадению приняли мы его на послушание тоже под именем Григория – только аж пять годков назад. Ходили слухи, воспитывался он у каких-то добрых людей, что сироту пригрели, однако они умерли, вновь осиротив приемыша, и он к нам поступил. Вельми добросердечен был отрок, совестлив, умом крепок и обширен, к знаниям тяготение имел великое, латынь знал великолепно, изучил языки французский и немецкий, книг прочел множество, однако часто впадал в мирскую ересь и Светониевы «Жизнеописания двенадцати цезарей» на латыни читывал с гораздо большим прилежанием, нежели Четьи минеи. Впрочем, я его за сие не особо корил, понимая, что благочестие – дело наживное. А уж каково объезжал лошадей! Я к нему благоволил, давал волю во всем, и в телесных игрищах, вспоминая крестоносцев, кои веру Христову защищали не одним только перстным сложением, но и мечом. Жаль мне было расставаться с ним. Ушел – и пропал бесследно!
   – Бесследно? – почему-то огорчился Бельский. – Да как же это так? Молодой еще, как бы не сгинул где без помощи…
   – Ничего, не сгинет, – хладнокровно отозвался Пафнутий. – Разве я не сказал? Он ведь не один ушел, а с товарищем. Товарищ сей – брат Варлаам Яцкий, почтенный человек, хоть и с немалой придурью. Приспичило ему отправиться в паломничество в Иерусалим непременно через Киев. Просился, просился у меня, а потом взял да и ушел. И молодой брат Григорий с ним…
   – Ну что ж, всякий птенец из гнезда да вылетит, – загадочно отозвался Бельский, улыбаясь каким-то своим мыслям, но тотчас спохватился: – А Отрепьев видел ли нашего… я хочу сказать, того, другого, Григория?
   – Надо быть, видел раз или два, но никак не более, и то всего лишь мельком. Ведь Отрепьев до пострига сидел в холодном узилище, покаяние на него было наложено – полное молчание, а прочей братии запрещалось говорить с ним под страхом незамедлительного отлучения и анафемы. Лишь я один вел долгие душеспасительные беседы с нераскаянным охальником, да, сознаюсь, без толку. Ну а вскоре Варлаам с первым Григорием в бега ударились, тут уж мы Юшку постригли, клобуком прикрыли.
   – Значит, хоть тут все хорошо? – спросил Бельский, явно ожидая доброго слова от Пафнутия, однако игумен неопределенно дернул плечом:
   – Да Бог его весть! За Юшкою глаз да глаз нужен. Боюсь – уйдет и он. А коли уйдет, снова воду начнет мутить. Очень опасаюсь, что найдутся люди, которые поверят ему, пойдут за ним. Боюсь и провижу великую смуту из-за того, что мы с тобой, Богдан Яковлевич, да с братьями Романовыми в свое время содеяли!
   – Да уж, – с некоторой печалью отвечал Бельский. – Может статься, что посеяли мы ветер, а пожнем великую бурю. Одно пускай утешает нас – служили мы промыслу Божию. Надо думать, еще и послужим… ежели даст Господь.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация