А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Наш бронепоезд. Даешь Варшаву!" (страница 11)

   – Что ты понимаешь? Вы Украину веками грабили да унижали, хлеб да уголь, как пиявки ненасытные, высасывали. Что ты о нас знаешь, москвичка?
   – Пасть закрой. Я на твой садик вишневый не претендую. Только эта земля и мне не чужая. Я под Львовом в 41-м и в Крыму в 42-м не в шезлонге валялась. И парни, что там гибли, были и с Полтавы, и с Твери, и с Казани. Гавкни еще на эту тему – башку разнесу.
   Кулаковский пробормотал, глядя в землю:
   – За что? Мы сейчас в «кальке». На Основной поток все равно не повлияем.
   Катя махнула «маузером»:
   – Ладно. С тобой дискутировать – все равно что с мышью лабораторной. Ногу перетянул? Тогда присягу приноси и пошел вон.
   – Какую присягу? – с ужасом прошептал агент.
   – А то не знаешь? Проиграл – пальцы оставь. Нож есть?
   – Нет! – взвыл Кулаковский. – Не смей! Садистка! Овчарка людоедская!
   – Это точно, – согласилась Катя. – Я убийца, а ты любознательный путешественник во времени. Подумаешь, мирные переговоры взорвал. Шалость невинная. Я тебя не трону. Ты или сам все сделаешь, или здесь останешься.
   – Сука! Псина скудоумная!
   – Ну какая я сука? – усмехнулась девушка. – Я – Екатерина Георгиевна Мезина. В данном случае представляю частный концерн «Миллениум», где имею честь занимать должность секретаря-референта. В будущем надеюсь перевестись в оперативный отдел. Если есть претензии, можете направить официальную жалобу начальнику регионального управления. Ты руками сделаешь или из ствола помочь?
   – Палачка чекистская! Тварь! Мало вас стреляли! Продались жидам, проститутки сионистские! Мародеры, псы московские…
   – Где-то я все это уже слышала, – заметила Катя, поднимая «маузер». – Ты продолжай, только грабли выставь. Лохмотьями получится, да ничего, переживешь.
   – Падла, – застонал Кулаковский. – У Багдашки «перо» возьми. У него должно быть.
   Пятки липли в крови – осколки гранаты сплошь изодрали спину парнишки, лежащего у двери подвала. Катя с трудом нащупала ножны с узким ножом.
   – Чтоб ты сдохла, – прорычал Кулаковский, ловя нож. – Изуверка.
   – Утомляешь, – вздохнула Катя. – Может, шлепнуть тебя, да и все?
   – Тварь, тварь, – загнанно бормотал агент. – Я же тебя мог…
   – Покороче, – предложила девушка, целясь ему в лоб и подвигая ногой телефон. – Решай. Вот прямо на трансляторе ампутируй. Очень символично. Советую начать с правой длани…
   Такое Катя уже не раз видела. Крепкие мужчины, разрываясь между слепым инстинктом самосохранения и осознанной жаждой жизни, матерясь и плача, отсекали собственные пальцы, заматывали кровоточащие обрубки и уходили. Древний способ. Дикий. И в наше время не слишком-то надежный – питаемый ненавистью человек, даже без больших пальцев на руках, способен оставаться страшным врагом. Только Катя прошла ту самую первобытную школу и более милосердного способа оставлять врагов в живых просто не знала.
   Хватило самообладания Кулаковскому – ушел, корчась и грызя собственные губы. Померкло короткое мерцание, угасла слабая радуга в сыром подвале. Исчез проигравший агент в обнимку с глупым старомодным телефоном-транслятором. Осталось брошенное оружие, лужа крови, два кусочка отсеченной плоти, лишившись которых человеку так трудно стрелять и застегивать ширинку. Остался мертвый мальчишка-связной, что верил в независимость страны, которая никак не хотела становиться истинно независимой.
   Катя завалила вещмешок гнилыми досками – вот кому-то клад достанется. Но желательно, не в ближайшее время. Пистолеты – ближе к мальчишке. Может, и станет хлопчик для кого-то героем-патриотом. Как все это глупо – борьба, псевдонезависимость, социальная справедливость. Жили бы себе и жили.
   Во двор уже спустились летние сумерки. Катя печально оглядела себя – натуральная жертва любвеобильности перепившегося саперного полка – краше девки в канавах валяются. Секретарь-референт, кто б поверил? Хотя у пана Кулаковского тоже не лучший день в жизни случился. Может, и купятся на импровизацию? Всеукраинское войсковое бюро восстановления исторической справедливости – надо же. Ладно, пусть с ними в Основном потоке разбираются. Сейчас в этом самом Бюро наверняка сумятица поднялась. Жаль было пана Кулу живым отпускать, но оно того стоило. И как удержалась, чтобы насчет золотишка не обломать? Ведь надеется остаться героем-мучеником – и главных москалей ухлопал, и груду золота добыл.
   По улице цокали копыта – казаки рыщут. Нужно сдаваться, пока с перепугу этакое неприличное чучело не подстрелили.
   Катя закопала «маузер» в куче мусора в подворотне и, морщась от боли в боку и в отбитых о проклятый городской булыжник пятках, побрела на улицу.
* * *
   Траурный митинг был пышен и утомителен. Отвертеться не удалось. Катя и Вита маялись в тесноте, недалеко от трибуны. Николаевская площадь оказалась битком забита. Грузовики и тяжелые ломовые подводы разгораживали спуски по Николаевской и по Московской улицам. Колыхалось людское море, одуряюще пахло цветами и ладаном, рыдал траурными маршами сводный духовой оркестр. И непрерывно кричали ораторы. Трибун поставили все-таки две, да и у верениц гробов выстроились раздельные почетные караулы. У бархатных алых гробов Льва революции и других погибших членов советского правительства замерли уцелевшие бойцы конвоя и красноармейцы из команды бронепоезда. У утопающих в цветах гробов Деникина, генерала Романовского и адъютантов сияла куда более многочисленная стена добровольческих штыков. Здесь и гробов было больше – во время подавления внезапного петлюровского выступления погибла почти сотня алексеевцев. И лица стоящих в угрюмом карауле красноармейцев, и лица добровольцев одинаково преисполнялись ненавистью и суровой решимостью. Особенно выделялся полковник Туркулов, стоящий у самого гроба Главнокомандующего. По слухам, полковник лишь вчера поднялся на ноги после тяжелейшего ранения. Катя с невольным сочувствием смотрела на бледное, отливающее нездоровой желтизной лицо знаменитого командира дроздовцев. У самой бок ныл – трещина ребра, конечно, не бог весть какая неприятность, но беспокоит ощутимо.
   Ораторы выступали поочередно от обеих сторон. Привычных проклятий в адрес «дьявольщины марксизма» и «эксплуататоров-гадов» старательно избегали. Подписанное накануне перемирие обязывало хотя бы к внешней дипломатической вежливости. Зато анафем в адрес немецко-польских шпионов и продажной Директории никто не жалел. Рыдали женщины, волны глухого ропота проходили по толпе. На площади давно смешались светлые летние господские пиджаки и праздничные рубахи мастеровых. На столбах, на деревьях гроздьями висели цепкие мальчишки.
   Катя с изумлением поняла, что ораторы говорят искренне. Многие весьма путано и излишне горячо, но искренне. Город с трудом осознавал, что произошло, и истерика новыми и новыми волнами пробегала по толпе. Погибла надежда России – великие люди, погибли непримиримые враги, ярчайшие личности, люди слова, опора страны – и все разом были сражены единой трусливой шпионской рукой. Да будет месть за них свята, и память вечно оставит в сердцах…
   Катя покрепче ухватила за локоть начавшую вздрагивать Виту:
   – Перестань. Мы с тобой в гимназии не обучались, незачем к благородным барышням примазываться. Рыдать и руки заламывать не станем. И без нас здесь истеричек хватает.
   – Я понимаю, – пролепетала Вита, косясь на навзрыд рыдающую пухлую даму, которую поддерживал супруг. Из-под пенсне господина струились неправдоподобно чистые ручейки слез. – Я понимаю, Катерина Еорьевна. Но що ж дальше-то будет? Как теперь?
   – Перестань, говорю. Не конец света. Злодейство, конечно, небывалое, но мы там с тобой присутствовали. Когда бомба грохнула – солнце не погасло и иных апокалипсических знамений не наблюдалось.
   – Солнце тогда, считайте, уже село, – заметила Вита, утирая косынкой глаза. – Катерина Еорьевна, що будет-то?
   – Нормально все будет, – пробормотала Катя, обнимая девчонку за плечи и отворачиваясь от всхлипывающего мальчика-юнкера, судорожно комкающего фуражку. – Ты лучше на трибуну смотри. Вот генерал Кутепов, вот барон Врангель – умнейшие головы. И на другой трибуне тоже не дураки торчат. К примеру, товарищ Фрунзе. Не испугался ведь лично прибыть. На аэроплане, что ли, успел? Опять же, к духовному утешению обратиться можно, лично архиепископ панихиду служит. Да и ваши не в стороне. Главного раввина видела?
   – Вы, Катерина Еорьевна, серьезно скажите, що будет?
   – Закончится церемония – пойдем и пообедаем.

   А черт его знает, что будет. «Калька» уводила все дальше от Основной ветви. Похоже, перемирие установится на срок куда продолжительнее, чем ожидалось. Боевые действия на Южном фронте замирают. Шестеренки громоздких и разлаженных машин Красного и Белого движений неповоротливы, но, похоже, фронты разворачиваются на запад. Мстить. Импульсивный, бессознательный порыв или…
   – Катерина Еорьевна, нам сейчас нельзя уйти? – взмолилась Вита. – Ой, не можу я больше. Как же они воют!
   – Сейчас не выберемся. Да и охрана наша расчувствовалась, нехорошо мужчинам мешать.
   Да, охранники (они же конвоиры) смотрели на трибуну не отрываясь. Штабс-капитан Лемник, его напарник – рыжий поручик с кавказской фамилией и их антиподы – молчаливый грузный Юрченко, из донецких шахтеров, и ясноглазый галантный Сморченков. Штатские костюмы сидели на чекистах нелепо – и товарищи от цивильного отвыкли, и наряды подобраны не совсем по размеру. Оружие из-под пиджаков выпирает, впрочем, им-то можно стволы особо и не скрывать.
   Такого избытка в кавалерах Катя давно не испытывала. До конца не доверяют ни одни, ни другие. Все известно, свидетелей полно – из присутствовавших на переговорах выжили двое. Правда, один из секретарей советской делегации до сих пор без сознания – ноги ему ампутировали. Но и без них свидетелей хватает. Однако дело архиважное – протоколов тонны испишут. Вот прибудет из Москвы уполномоченная следственная комиссия…
   Или у комиссии хватит ума заранее все правильно истолковать? У всех, кто здесь сейчас руководит, пока здравомыслия хватает. И у белых, и у красных. Тем более что официальная версия не слишком отличается от произошедшего на самом деле.
   Кажется, заканчивают. Резанул воздух надрывный похоронный марш. Катя смотрела на гостей, собравшихся у трибуны. Генералы, дамы и господа в штатском, озабоченные, с трудом удерживающие на лицах траурные выражения, адъютанты, штабисты, даже здесь не выпускающие из рук портфели. Вот полковник, нервно шевеля усами, читает телеграфную ленту. Сморкается багровый от слез генерал-майор, за его локоть цепляется потрясающе красивая рыжеволосая фея, комкает у носика крошечный платочек, а глаза шалые, веселые.
   Разносится команда, гробы поднимают на плечи…
   – Пойдем провожать, Екатерина Георгиевна? – спросил Лемник
   – Помилуйте, господа-товарищи, невозможно же смотреть. Ужасно, просто ужасно. Давайте в госпиталь, хоть немного отдышимся…
   Толпа грозно колышется, движется вниз по Бурсацкому спуску. Плывут параллельно красные и белые гробы, блестят штыки, надрывается оркестр. В сторону от общего движения пробиваться трудно. Девушек прикрывает широкий как шкаф Юрченко. Штабс-капитан Лемник вежливо, но энергично расчищает путь.
   Две помятые, но чистенькие сестры милосердия в сопровождении четверых мужчин выбираются из толпы. Часть публики потихоньку расползается от Николаевской площади. Уводят кривые переулки вниз. Траурные повязки, российский триколор, вот мелькнул красный бант на лацкане старенького пиджака. Товарищу может и не поздоровиться. Но не сегодня. Пока бухает-рыдает удаляющийся оркестр – перемирие.
   Вокруг госпиталя приземистые домишки, столы вынесены во двор, бабы вытаскивают кастрюли с вареной картошкой, хозяева разливают мутный самогон. Тесно: соседи, ребятня, приковылявшие из госпиталя раненые. Печально мяукает вороватый, получивший по заслугам, котяра. И четверо красноармейцев с вокзала, винтовки под рукой, но чинно сидят краснопузые рядом с фельдфебелем-алексеевцем. Поминки.
   На ступеньках госпиталя толпятся сестры. Даже сюда доносится далекий гул траурного шествия.
   – Мальчика покормим, потом сами пообедаем. Не возражаете? – говорит Катя.
   – Как прикажете, Екатерина Георгиевна, – с готовностью отвечает Сморченков. – Ваше благородие, вы как? Не возражаете?
   – Ни в коей мере, – Лемник корректно высокомерен. – Командуйте, товарищ уполномоченный.
   – Ну и хорошо, – Катя улыбается стражам. – Виту за пайком проводите, пожалуйста. Молоко не забудьте. А я к Алексею Осиповичу загляну. Ненадолго, господа, не волнуйтесь.
   Стражи уверены, что у поднадзорной роман с подполковником. Но тактичны. Ну и славно. Вот и сосед Макарова, капитан с раздробленной ключицей, воспитанно пытается отвернуться. Сам Макаров кряхтит, одной рукой сворачивая газету с траурными портретами:
   – Ну как там, Екатерина Георгиевна?
   – Провожают покойных на вокзал. Народу – тьма. На руках гробы тащат. Так сказать, в едином порыве.
   – Опять циничной пытаетесь выглядеть? За войну до победного конца желаете выступить?
   – Ну, в Берлин въехать я бы не отказалась. Унтер ден Линден, тачанка цвета слоновой кости, ковры, ящик шампанского, пулемет посеребренный, я этак на него локотком опираюсь, и нога за ногу. Знамя развевается… – Катя покосилась на отвернувшегося капитана и одними губами добавила: – Цвет мне по фигу – хоть триколор, хоть красный.
   – Заманчивая картинка. Не соблазняйте.
   Катя улыбнулась. Соблазнить Макарова нынче трудно – горло у него забинтовано, правая рука весьма изощренно сломана. Это не считая четырех стальных шариков, что из правого бока извлекли. Заряд, заложенный в потолке, оказался классическим – вместе с взрывчаткой свертки с шариками, вынесенными с машиностроительного завода Мельгозе. И людей, и мебель посекло надежно, недаром гробы сплошь закрытые. Еще хорошо, что второй заряд, над гостиной, не сдетонировал – слишком понадеялся пан Кулаковский на здешние ненадежные электродетонаторы. И вам, товарищ сержант, повезло. И Витке. Собственно, Макарову тоже повезло, легко отделался. Он вообще молодец, Витке с пацаном помог выбраться, когда на выходе из дома стрельба поднялась.
   – Екатерина Георгиевна, с папироской помогите, ради бога.
   Катя прикурила, отдала папиросу подполковнику. Вынула из-под фартука коробку «Каира»:
   – Тренируйтесь. Сиделки не всегда под рукой оказываются.
   Подполковник молча повертел пачку. Очень кстати заявились сослуживцы соседа-капитана, преувеличенно громко начали рассказывать о похоронах. На Катю косились против всех приличий – к изумрудным глазам и прочим достоинствам прибавилась аура сказочной амазонки. О дивной уличной погоне в городе много болтали, хорошо еще, что в лицо виновницу безобразия мало кто знал.
   – Да, жаль, что я вас в деле «на охоте» не видел, – сказал Макаров, без особого труда разгадывая гримаску гостьи. – Честное слово, не прощу себе, что свалился.
   – Удивляете, Алексей Осипович. Приличный человек, а над дамским несчастием смеетесь. Одели бы меня поприличнее, не пришлось бы пошлые представления в неглиже разыгрывать.
   – Вы, Катя, очаровательнейшая девушка. И внешне, и вообще. И форма сестры милосердия вам чудо как идет. Но я не о том. Что вы там после взрыва творили? Слухи доходят преинтереснейшие.
   – Да ну, вовсе нехорошо там было. Алексей Осипович, я все забываю спросить, вы при генерале Май-Маевском не служили? Ну, там порученцем или адъютантом?
   – С какой, извините, стати? – удивился подполковник. – Я, изволите видеть, давно уже из адъютантов выслужился.
   – Извините, у меня ассоциации какие-то странные, – Катя поправила фартук.
   В последние два дня ее действительно мучили подозрения, что она откуда-то знает о подполковнике Макарове. Что-то такое слышала. Или тот капитаном был? Впрочем, не так уж важно.
   – Екатерина Георгиевна, – подполковник постучал по коробке папирос. – Это, я так понимаю, на память?
   – С чего вы взяли? Мы здесь, очевидно, надолго.
   Макаров вздохнул:
   – Конечно, Катя. На всякий случай – успеха. Желаю искренне.
   Катя глянула из-под ресниц:
   – Выздоравливайте.
   – Благодарю. Последний вопрос. Катя, что-то изменится?
   – Еще бы. Всегда что-то меняется. Но никогда не меняется необратимо. Всего хорошего, Алексей Осипович.

   Рыцари-конвоиры покуривали у распахнутого окна, вежливо и едко обсуждали какой-то бой под Лозовой, в котором посчастливилось участвовать троим из четверых присутствующих. Кажется, обсуждение того сражения занимало все свободное время конвоиров. Упертые ребята, но сдержанные.
   Прот сидел в кровати с донельзя измученным видом. Рука на перевязи, рожица капризная. Вита кормила его с ложечки, мальчик страдальчески глотал наваристый супчик.
   – Вот еще новости, – сказала Катя. – Совсем расслабился? Может, соску дать?
   – Для тайности, – сумрачно прочавкал мальчик. – Сами велели.
   – Это ты от Виты конспирируешься? Она тебе «уточку» уже подносила? – жестокосердечно поинтересовалась Катя.
   Прот поперхнулся, вытащил руку из перевязи и забрал миску.
   – А мне не важко было, – сказала Витка.
   Прот выздоравливал со страшной быстротой. Вчера вечером Кате пришлось хамски выставить врача. К мальчику и так имелось слишком много вопросов. Только под предлогом тяжелейшей травмы и глубокого психического потрясения еще удавалось от посетителей отбиваться. Если узнают, что перелом за два дня сросся, придется от любопытствующих отстреливаться.
   – Когда, Екатерина Георгиевна? – спросил Прот, облизывая ложку.
   – Да сегодня. Чего тянуть? Тем более оказия подворачивается. Ты в порядке?
   – Здоров, насколько мне, убогому, позволено. – Прот вздохнул. – А мне так хорошо никогда не было. Кровать чистая, кормят с ложечки.
   – Ага, часовые охраняют, – Витка налила молока. – Тикать потребно. И сроки прошли. Не дождутся ведь наши. А, Катерина Еорьевна?
   – Мы немножко наверстаем. – Катя глотнула молока. – Надеюсь, парни нас дождутся. Рванем сегодня по холодку. Сувениры только заберем и шмотки. Прот, ты бы к подполковнику зашел. Повисни на Вите и добреди, шатаясь. Поправь ему маленько руку, если не сложно.
   Мальчик и Вита переглянулись.
   – Да не спала я с ним! – разозлилась Катя. – Что у вас за мысли пошлые? От горшка два вершка, а туда же. Если западло, так не ходи. Подполковник нам как-никак помог. Если и «стучал» кому, то вполсилы.
   – Да что вы, Екатерина Георгиевна, ругаетесь. Мне все равно погулять нужно. Вита, ты меня поддержишь?

   Катя ухмыльнулась им вслед. Ожил великий провидец. Нравится ему нежная девичья опека. Ну-ну. А ночь между тем веселенькая предстоит. Удрать из-под надзора и выдернуть мальчишку из госпиталя – это только полдела. Нужно еще сквозь оцепление на вокзале пробраться. С чекистами без свидетелей наконец удалось переговорить. Ксива, так предусмотрительно спрятанная в обивке дивана и вовремя извлеченная, свое дело сделала. Конечно, полностью не поверили, но Прот исключительно соблазнительной добычей товарищам видится. ЧК про мальчика почти ничего не знает, одни слухи. И вдруг удача сама в руки идет. Через несколько часов траурный поезд с гробом вождя революции под охраной «Красного путиловца» уходит на Москву. Второй бронепоезд – «Боец революции», сегодня торжественно переименованный в «Борца за свободу товарища Троцкого», пойдет на юг, на Одессу. Повезет директивы 2-й армии и специальных представителей «Всероссийского переговорного комитета». Местечко и для контрабандных пассажиров найдется. Даже и отсутствующую часть «Группы Особого отдела отдельного полка им. Парижских коммунаров» согласны захватить по пути. Полк, когда-то насчитывавший аж сто тридцать человек, разгромлен еще весной, и проверить в пути подлинность «группы Особого отдела» у чекистов возможности не будет. До Одессы проверку отложат. Эх, Одесса, жемчужина у моря. Отправить ребят за кордон, а там и домой можно.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация