А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Все еще будет" (страница 3)

   Согласно одной из доживших до наших дней версий, в 1918 году в городе зазимовал артиллерийский дивизион речной флотилии. Матросы пьянствовали, не подчинялись местной власти. Чашу терпения горожан переполнил учиненный артиллеристами незаконный обыск в Покровском храме – святые образы и книги были свалены на пол, а приходской священник под дулом пистолета был вынужден отдать им весь запас вина, припасенного для причастия.
   Прадед Иноземцева попытался урезонить пьяных матросов, и в тот же день был расстрелян ими прямо у стен храма. Молодая жена, стремясь защитить его, первой получила пулю в висок, а их малолетний сын был отправлен в приют Североречинска, где ему дали новую фамилию – Иноземцев. Вскоре мануфактура была закрыта как нерентабельная, а все былое благополучие города кануло в небытие.
   Завершающим аккордом в разрушении патриархального уклада города стало превращение Покровского храма в клуб, открытие которого ознаменовалось постановкой «Нового завета без изъяна евангелиста Демьяна» и постройкой памятника «борцу с лжерелигией» Иуде. Памятник, правда, простоял всего два дня и бесследно исчез вместе с постаментом.
   Лет через восемьдесят после описанных печальных событий двадцатипятилетний Иван Иноземцев, детство, юность и весьма успешное в материальном отношении начало взрослой жизни которого прошли в небольшом промышленном городке в Восточной Сибири, решил заняться изучением своих корней. Начало истории рода в приюте Североречинска его не удовлетворяло, и он не жалел средств на поиск в архивах сведений о предках загадочного деда Ивана. Через полгода его усилия увенчались успехом. Стало достоверно известно, что отец Ивана Иноземцева-старшего проживал в Вольногорах, загадочном городе на берегу великой реки. На следующий день после получения этих сведений Иван Григорьевич Иноземцев уже летел на самолете в Москву, а еще через день стоял на перроне станции Живые Ручьи Северной железной дороги.
   Как и его далекий предок, Иноземцев был поражен красотой здешних мест. С высокого берега реки Вольногоры были как на ладони. Внизу, в долине, нестройными рядами расположились аккуратные домики, среди которых, как цветущие кусты, были разбросаны чьей-то щедрой рукой разноцветные церкви, столь необычные для русского севера. От разноцветья церквей к небу яркой дорожкой вела радуга, раскинувшаяся над городом.
   Спустившись в долину, Иноземцев был еще раз поражен – запустением и разрухой: фундаменты большинства домов просели, некоторые здания полулежали на боку, по разбитой набережной гуляла одинокая коза. От мануфактуры же не осталось почти ничего – лишь небольшой холм, полностью заросший густым лесом. Поднимаясь вверх по холму, Иноземцев споткнулся о торчавший из земли кусок старого кирпича, на котором сохранился оттиск МХ, бережно поднял его и, загадочно улыбнувшись, взял с собой.
   На продажу бизнеса у Ивана Иноземцева ушло около шести месяцев. Семьей он к тому времени обзавестись еще не успел, что опять-таки облегчало его решение о переезде в Вольногоры. Отца уже не было в живых, а мать, искренне верившая в звезду своего сына, занялась сборами, не задавая лишних вопросов, ничего не загадывая и ни о чем не жалея. Впрочем, никакого вразумительного объяснения своему решению он все равно не смог бы дать. У него не было никакого плана. Идея восстановить мануфактуру была абсурдной. Чем еще заняться в Вольногорах, он пока не представлял. Его просто необъяснимо влекло туда и манило. Окружающие неизменно замечали, что он стал весел и улыбчив, хотя, возможно, и чуть более замкнут. Конечно, его посещали минуты сомнений и страха – тогда он доставал кусок старого кирпича, привезенный из Вольногор, и через несколько минут желание круто изменить свою жизнь становилось еще более твердым, чем раньше.
   Фортуна не подвела Иноземцева и на этот раз, а его упорство, терпение и вера были по достоинству вознаграждены. Приехав в Вольногоры, он занялся изучением истории здешних мест. На его глаза попалась заметка о том, что в 1919 году в город приезжал нарком Луначарский для изучения возможности его превращения в детский курорт ввиду исключительных природных факторов этого места, заключавшихся прежде всего в наличии целебных источников на окраине города. Тогда предполагалось большую часть жителей выселить из Вольногор, а их дома превратить в корпуса санатория. По причинам, нам доподлинно не известным, эти смелые народно-хозяйственные планы не были осуществлены.
   Поиск и расчистка источников потребовали лишь небольших вложений времени и средств упорного Ивана Иноземцева. Затем последовал приезд лучших специалистов из Санкт-Петербурга, которые подтвердили исключительные целебные качества вольногорской воды. Основные же средства ушли у Иноземцева на скупку и ремонт пустующих домов.
   За пять лет он скупил, отреставрировал и оборудовал практически все старые дома в прибрежной части города, превратив их в комфортабельные дачи для зажиточных москвичей и петербуржцев. Тропинки, ведшие к источникам, превратились в променады, украшенные затейливыми фонарями, скульптурой и музыкальными фонтанами. А вслед за первыми дачниками в Вольногоры потянулись столичные рестораторы, шоумены и прочие господа, неизменно притягиваемые магнитом толстого московского и петербуржского кошелька.
   Город, и не подозревавший о своей красоте, неожиданно стал модным местом для длинного уикэнда и восстановления после стрессов столичной жизни – в основном посредством эффективной терапевтической процедуры, известной как dolce far niente[6]. При этом Вольногоры не огламурились, а сохранили свое провинциальное очарование. По утрам здесь можно было услышать петушиные трели, а к вечеру, на закате, – перекличку местных, исключительно добрейших, собак.
   Иноземцев же, искренне полюбивший принявших его горожан, озаботился идеей открытия в Вольногорах передовой математической школы-интерната, не жалея для этого своих сил и средств. Для этого, собственно, и пригласил из Москвы известного профессора-математика Николая Петровича Северова. Они несколько раз встречались, и Иноземцеву показалось, что Николай Петрович его взгляды разделял. А это, собственно, половина успеха.

   Испытанный способ оказался чудодейственным и на этот раз. К Нагорной Слободе, где поселился профессор Северов, Иван Иноземцев подходил уже в приподнятом состоянии духа, глаза излучали свет ясный и оптимистический, и ничто в облике не напоминало о гнусной хандре, столь недавно посетившей его. Настроения не испортил даже внезапно начавшийся холодный дождик. Напротив. Разверзшиеся небесные хляби смыли самые последние досадные воспоминания о неприятностях столь неудачно начавшегося дня.
   В результате к дому профессора Северова Иван Иноземцев подошел в несколько подмоченном, но абсолютно уравновешенном состоянии. Едва закрыл скрипучую калитку, как услышал взволнованный голос Дуси, кричавшей в открытое окно:
   – Иван Григорьевич, да разве так можно! Так и простуду заработать недалеко!
   – Ничего, не сахарный. Не растаю, – отвечал он подчеркнуто приветливо и абсолютно искренне.
   Не успел дойти до крыльца, как дверь отворилась и на пороге появилась заботливая Дуся, протягивающая полотенце. Что, впрочем, было весьма кстати, поскольку с волос уже не капала, а тонкими струйками стекала дождевая вода.
   Вот так, вытирающим голову, и появился он в гостиной дома Николая Петровича Северова, торжественно встречавшего его вместе с дочерью Маргаритой. Эффект от полотенца получился почти что театральный. Сняв полотенце как маску с лица – оп! – неожиданно для самого себя предстал перед той самой экзальтированной особой, с которой лишь пару часов назад пообщался на набережной. Видимо, прогулка была недостаточно длинной – надо было через яхт-клуб идти, – потому что самообладание покинуло его. Услышав слова профессора «Это моя дочь Маргарита», еще больше стушевался и отвел взгляд, как какой-то мальчишка-подросток. Нервно сглотнул. Но все же довольно быстро взял себя в руки, собрался. После небольшой вынужденной паузы улыбнулся, открыв обворожительной улыбкой ровные белые зубы, и произнес:
   – А я думал, что ваша дочка маленькая. Я ей котенка принес.
   Он поспешил вынуть из-за пазухи шевелящийся комочек, заботливо завернутый в кашемировый шарф. Тут же из мягкого убежища показалась рыжая мордочка. Затем как ни в чем не бывало перевел взгляд на Маргариту, на лице которой и мускул не дрогнул, и спросил:
   – Как вы назовете его?
   – Бобик. Я воспитаю его как собаку, и он будет меня защищать. В этом городе мне без защитника не обойтись.
   Впрочем, важнее было не то, что она сказала, а как. Ее глаза лихорадочно блестели, а на мягких губах отпечаталась бескомпромиссная улыбка.
   – Что ты говоришь, Рита, – встрял Николай Петрович, уже успевший налиться нервным багрянцем. В его выцветших глазах читалась мольба. – Нельзя вот так встречать доброго, почетного гостя – тем паче когда эта встреча первая.
   – А вот и не первая, папа. Нам уже представился случай познакомиться. Причем при самых неприглядных обстоятельствах. Иван Григорьевич прямо на набережной, при многочисленных свидетелях ударил человека, воспользовавшись своей властью и положением. Человека маленького, неспособного в силу своего зависимого положения дать хоть какой-то отпор. Дрожащего от страха и унижения. Он…
   Николай Петрович не дал дочери договорить:
   – Рита, что с тобой? Остановись! Умоляю, остановись…
   – Нет-нет, пускай продолжает. Это замечательно, что у вашей дочери есть свое мнение, пусть и ошибочное, – произнес Иван Иноземцев, гордо вскинув подбородок и расправив плечи.
   «Тоже хорош гусь, – подумал окончательно сникший Николай Петрович. – Вернее, мокрая курица, а туда же, петушится». Ну а распалившуюся Маргариту теперь вообще ничто не могло остановить:
   – За разрешение спасибо. Но я в нем не нуждаюсь. Если решила что-то сказать, то непременно так и сделаю. Хотя я, собственно, сказала все, что хотела. Надеюсь, у вас найдется, что сказать в свое оправдание.
   – Оправдываться перед вами или перед кем-то еще я не намерен. Но у меня, безусловно, есть что сказать. Я ни о чем не жалею. Разве что о том, что вы помешали мне его проучить еще раз. Боюсь, что науку с первого раза он не усвоил.
   – Даже так?
   Иноземцев заговорил быстро и твердо, не обращая внимания на внезапный приступ астматического кашля, обрушившийся на столичного профессора:
   – Именно так, и никак иначе. От такого вот безрассудства в прошлом году погиб человек, был изрублен винтами моторной яхты. И не где-нибудь, а в зоне городского пляжа, предназначенной для купания. У него остался сын Петя двенадцати лет. Мама мальчика погибла три года назад под колесами автомобиля, которым управлял пьяный водитель. После того случая мы весь город перекроили. Лучших специалистов позвали. Некоторые улицы объявили пешеходными зонами, обезопасили пешеходные переходы, понаставили видеокамер. С тех пор ни одного подобного случая не было. Но это не уберегло отца Пети. Мальчика пришлось отправить в североречинский детский дом. Я навещал его там несколько раз – впечатление удручающее. Собственно, благодаря Пете у меня и возникла идея открыть математический интернат. У пацаненка редкие способности. Так что, Николай Петрович, Петр Устюгов будет одним из ваших учеников. Надеюсь, что одним из лучших.
   – Не только моим учеником, но и учеником моей дочери, – дрогнул голосом Николай Петрович, безвольно опустив худые руки. – Я писал вам, что подыскал квалифицированного преподавателя английского языка. Так вот – прошу любить и жаловать: это моя дочь Маргарита Николаевна. Училась в Англии. Помимо английского, владеет еще французским и китайским. Надеюсь, вы не будете возражать? – его голубые в симпатичных морщинках глаза взирали с такой мольбой, что остаться равнодушным могло только сердце из самого твердого камня.
   – Напротив, я очень даже рад вашему выбору. К сожалению, педагогический коллектив у нас получился преимущественно мужской. Для ребят же важно, чтобы рядом была женщина, излучающая материнское тепло, способная их понять, согреть, защитить. В чем-чем, а в способности вашей дочери встать грудью на их защиту я нисколько не сомневаюсь.
   – Я даже и не знаю, как мне отблагодарить вас, Иван Григорьевич.
   – Не стоит благодарить меня, – было похоже, что подобострастный тон, на который настроился профессор, был Иноземцеву не по нутру. – Да, мы совсем забыли про котенка. (Бобик уже успел задремать у него на руках.) Это подарок для вас, Маргарита Николаевна.
   Возможно, Иноземцев потревожил спящее животное слишком резко, но Бобик вдруг рванулся и пополз вверх, к шее Ивана, цепляясь когтями за его рубашку и оставляя тонкие царапины на коже – как кровяные ниточки.
   Профессор Северов забеспокоился, начал звать Дусю. И минуты не прошло, как в гостиной появились перекись водорода и зеленка. Нанести зеленый орнамент на грудь и шею Иван Иноземцев решился не сразу. Но слова Николая Петровича о кошачьем бешенстве, видимо, возымели действие. Щедро смочив ватный тампон зеленкой, начал медленно и методично смазывать полученные раны. Причем сначала царапины, в которых был повинен отнюдь не Бобик.
   Когда стало ясно, что Иноземцев увлекся заботой о своих ранах (слабость, свойственная многим представителям сильной половины человечества), Маргарита уловила момент и получше рассмотрела его. И сделала это непредвзято, на время закрыв глаза на имевшие место проявления необузданного характера вольногорского безумца.
   И что же? Очевидно, что не красавец. Но все же привлекателен. Несомненно, привлекателен. Живые карие глаза (один из которых разок как будто отвлекся от ран и косанул на нее) и непослушные каштановые волосы придавали его облику определенную мягкость (тут же решила: мягкость эта обманчивая). Высокий лоб, впрочем, тоже говорил в его пользу. А вот острый подбородок и строгий нос были вполне под стать характеру – тут уж ошибки быть не могло. Хоть и широкоплеч, но сухощав, с несколько истощенным видом, что, однако, придавало некую изысканность его облику и вполне могло бы найти отзвук в сердобольном женском сердце – хотя бы от желания его подкормить (но это, скорее, к Дусе).
   Вот, собственно, и всё. Больше ничего особенного рассмотреть не успела, потому что раны Иноземцев смазал довольно быстро. Отдав Дусе зеленку, опять вернулся к вопросу о Бобике. Теперь уже осторожно, мягкими движениями взял кота и протянул его Маргарите:
   – Постарайтесь не разбудить, – тихо проговорил он, приветливо улыбнулся и зачем-то добавил: – В нем зверя.
   Принимая Бобика, Маргарита невольно, сама того совершенно не желая, не предполагая и, соответственно, не планируя, коснулась пальцев Иноземцева. Они были сухими, горячими. Чтобы погасить возникшую неловкость, воспользовалась ситуацией и отнесла Бобика на кухню. Налила теплого молока (сначала сама попробовала, не скисло ли) и покрошила в него немножко хлебного мякиша. Котик был основательным и трудолюбивым. Не отошел от миски, пока все не съел. Потом неожиданно длинным языком облизнул белые от молока усы, тоже несоразмерно длинные.
   Когда Маргарита вернулась в гостиную, Иноземцев разжигал камин, встав коленками на пол и приветствуя профессорскую дочь розовыми пятками (напрочь промокшие туфли стояли рядом). Впрочем, затея разжечь камин была очень кстати. Дом, в котором несколько месяцев никто не жил, немного отсырел и продрог.
   Дуся копошилась, накрывая на стол. Николай Петрович позабыл о недавнем конфузе из-за Маргариты и, твердо усевшись на своего верного конька, делился с дорогим Иваном Григорьевичем взглядами на образование юношества, с воодушевлением похрустывая ароматным огурчиком домашней засолки:
   – Уважение к ученику, друг мой, прежде всего в требовательности к нему и в безграничной вере в его потенциал. Коллега с психологического факультета рассказывал мне о несколько жестоком, с моей точки зрения, эксперименте, который проводили американские ученые лет тридцать тому назад. Протестировали группу учеников. Затем, намеренно умолчав о результатах тестов, произвольно разделили учеников на потенциальных гениев и бездарей, выдав эту информацию за результаты тестов и щедро поделившись ею с педагогами. И что же вы думаете? Когда через полгода опять протестировали ту же группу, с удивлением обнаружили, что те ученики, которых объявили гениями, совершили настоящий прорыв в обучении, а названные бездарями – таковыми и стали. А вывод здесь, друг мой, напрашивается только один. Если педагог не верит в своего ученика, не подбадривает его постоянно, то и тот, скорее всего, в себя не поверит и далеко не пойдет.
   – Выходит, детей надо чаще хвалить, – поддержал профессора Иноземцев.
   – Непременно, друг мой, непременно. Да и ругать можно по-разному. Можно, к примеру, обозвать ребенка тупым и ни на что негодным. Большинство наших соотечественников именно так воспитывают своих чад. А можно поругать и по-другому, в позитивном ключе: мол, что же ты, такой способный и умный, поленился, не показал себя. Собственно, только так, в позитивном ключе, и позволительно ругать ребенка. Доверьтесь моему обширному педагогическому опыту, Иван Григорьевич. Вы даже не представляете, скольких выдающихся математиков я воспитал за почти три десятка лет. Некоторые с мировым именем. К сожалению, в России мало кто остался. Но они еще вернутся, непременно вернутся. Я вам обещаю.
   Затронутая тема была явно близка Николаю Петровичу, и он долго, в деталях рассказывал о своих школьных и университетских годах, но больше всего – о своих геракловых свершениях на педагогическом поприще. Надо сказать, что если он и преувеличивал, то только самую малость, поскольку такие педагоги от Бога, как он, в любые времена были в огромнейшем дефиците. Как говорится, второго такого и в солнечный день не сыскать с самым мощным фонарем.
   Вот вроде бы таблица умножения – скучнейшая, простейшая штука, но сколько адского мучения приходится перенести, чтобы ее выучить. По методе Николая Петровича на всё про всё уходили один-два урока. Всё так разъяснит, образные картиночки нарисует, что, как говорится, бездушный камень усвоит и запомнит на всю жизнь. Пускай это было не главное его достижение, но как раз то самое, которое может по достоинству оценить и самый неискушенный в математической науке товарищ, ибо тут же воскресит в памяти солоноватый вкус детских слез, пролитых над этими коварными столбцами на обложке двухкопеечной тетрадки в клеточку.
   Словоохотливому настроению московского профессора в немалой степени способствовали холодненькие, запотевшие графинчики с кедровухой и калганом. И если профессор замолкал на минуту-другую, то это легкое замешательство было связано исключительно с трудностью выбора между этими двумя самобытнейшими русскими настойками. Какая ведь заковыка: всегда лучшим кажется то, от чего откажешься. Что-то подобное говорил Сенека. Или кто-то еще.
   Иноземцев слушал Николая Петровича с интересом, не упуская при этом возможности изредка украдкой посматривать на Маргариту.
   После того как разгорелся камин, в комнате стало жарко. Маргарита сняла шаль и бросила себе на колени. Она сидела полубоком к Ивану Иноземцеву, и он, сам того не желая, обратил внимание на то, как ладно она сложена: длинная белая шея, покатые плечи, гибкая фигура. Он старался убедить себя, что она ему совершенно не нравится. Таким образом он пытался успокоить себя и избавиться от неприятного чувства, что, пока он смотрит на нее, с трудом сдерживая восхищение, она не обращает на него ни малейшего внимания, презирая его за злополучное происшествие на набережной и, скорее всего, считая разбогатевшим купчишкой средней руки. Точнее, лапотником со средствами.
   Бедный Иван Григорьевич даже в лице изменился, побледнел. Несколько раз собирался встать и уйти, но Николай Петрович, наконец-то найдя благодарного слушателя, униматься не собирался и вспоминал всё новые и новые истории из своей интеллектуально насыщенной детской, юношеской и профессорской жизни.
   Когда Иван Иноземцев подошел, чтобы попрощаться, Маргарита едва кивнула ему. Он второй раз кряду почувствовал себя смущенным и застенчивым. Впрочем, ему было невдомек, что в данном случае реакция Маргариты была лишь неуклюжей попыткой компенсировать излишнее подобострастие отца.
   Невежливость дочери профессор Северов особо строго осуждать не стал, хотя ему не нравилось, что Маргарита недооценивает его нового друга. Буркнул лишь себе под нос: «Могла бы быть пообходительнее. От учтивых слов язык не отсохнет». Но в голосе его не было ни злобы, ни излишней назидательности. Надо сказать, в этот день Николай Петрович находился в экстатическом состоянии и был решительно не склонен к конфликтам, будь то по причине чародейского запаха дома, целебного воздуха или исключительной настоечки домашнего производства. Entre nous soit dit[7], он был немного эпикуреец, ибо вряд ли бы мог добровольно отказаться от множества замечательных удобств жизни и ее гастрономических радостей.
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация