А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Все еще будет" (страница 22)

   Глава двадцать третья, в которой проясняется, кого с кем бес веревочкой связал


Эх, отцы и матери,
Дорогие тетушки,
Дочерей мы ваших любим —
Спите без заботушки.

   Иван и Маргарита с наслаждением планировали свою будущую жизнь, придумывали имена своим будущим детям и были настолько поглощены свалившимся на них счастьем, что просто не подумали о чувствах Николая Петровича.
   Увидев субботним утром Иноземцева, выходящего из комнаты дочери в обнимку с этой самой дочерью, да еще и в рубашке, вольно расстегнутой на целых три пуговицы, профессор Северов был ошарашен. Только чудом не помер – тут же, на месте. Но было ощущение, что его слабое сердце сейчас вырвется из груди и разорвется на мельчайшие кусочки.
   Подобную картинку не смог бы вообразить даже в самом чудовищном сне!
   Сдержать себя в такой ситуации Николай Петрович, конечно же, не мог. Так и ввинтился бешеными глазами в Ивана Григорьевича. С трудом удержался, чтобы не закричать: «Как посмел ты, гнусный притворщик с сильной мотивацией, прокрасться в мой дом». Перевел взгляд на любимую дочу – судя по ее блаженному лицу, мотивация у Иноземцева действительно была сильная!
   Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Профессор Северов был настолько уверен в том, что «вольногорский олигарх» его дочери не ровня, что просмотрел, проморгал, просто прохлопал ушами. То, что замечали многие, он – будучи к Маргарите ближе других – попросту не увидел. Нет, теперь-то, задним числом, он вдруг припомнил множество сомнительнейших эпизодов: и недомолвки, и многозначительные взгляды, и вздохи-ахи, и внезапную молчаливость вкупе с полной потерей аппетита. А также неожиданные визиты «заботливого» Ивана Григорьевича – то-то он все забегáл по разным срочным делам. Прибежит запыхавшийся, будто пожар или землетрясение, а если хорошенько разобраться, то срочности в делах никакой и не было.
   А как мастерски провел его с уроками английского!
   Да, еще был случай! Владлен как-то заходил к нему в кабинет и прямо сразу, с места в карьер, и говорит, что у вашей, мол, дочери Маргариты Николаевны роман с Иван Григорьичем Иноземцевым. Николай Петрович Владлена тогда выгнал и в сердцах послал к черту лысому в куличики играть.
   Ах, как он был слеп! Старый осёл.
   Хоть и был Николай Петрович так немилосердно поставлен перед уже свершившимся фактом, его воображение по-прежнему категорически отказывалось поместить их рядом: Риточка – умница, воспитанная, образованная девочка; Иван – простоват, грубоват, мужлан.
   И как принять то, что и вообразить-то невозможно?!
   Иван Григорьевич церемоний не любил, поэтому сразу приступил к делу – и окончательно огорошил профессора Северова.
   – Николай Петрович, я люблю вашу дочь и прошу у вас ее руки, – голос Иноземцева трогательно дрожал. Видно было, что он разнервничался.
   Профессор Северов, привыкший относиться к «своему благодетелю» с некоторым подобострастием, сразу перестроиться не мог. Хоть и поскребывали родственники Бобика на душе, натянул тугую улыбку. Так и улыбался, прикидывая, что сказать.
   – А она-то, дочь моя любимая, согласна? – нашелся, наконец, профессор, с глупой надеждой глядя на Иноземцева.
   – Конечно, папа, согласна, – раздался счастливый голос Маргариты, отнявшей эту последнюю надежду.
   – Тогда какие же у меня могут быть возражения, дорогой Иван Григорьевич? – выстрадал Николай Петрович свое отцовское согласие.
   Надо сказать, что Иноземцев в таком исходе не сомневался. И дело здесь было вовсе не в его излишней самоуверенности. Он просто откуда-то знал, чувствовал, что Маргарита послана ему в жены некими высшими силами, что как тут ни крути – а суженого конем не объедешь.
   – Мы решили со свадьбой не тянуть. Через пару недель, как раз на Красную горку. Никаких пышных торжеств не обещаю, не до этого сейчас, но и венчание в церкви, и красивое платье будут. Я думаю, что венчаться лучше в селе Успенском – это совсем недалеко от нас. Храм там небольшой, но очень красивый. Как я понял, моя невеста против такого плана не возражает.
   Невеста, конечно же, не возражала.
   Что касается Николая Петровича, то он своего будущего зятя не слышал. За завтраком принципиально молчал. Обдумывал, как вести себя с будущим родственником, возникшим как снег на голову. Ему так хотелось, так горячо мечталось в тот заковыристый момент его жизни, чтобы этот обрушившийся на него колючий, каверзный «снег» немедленно растаял и в ту самую секунду испарился, улетучился, не оставив следа – вопреки пресловутому круговороту воды в природе. Он так надеялся, что это просто дурной сон, не имеющий ничего общего с реальностью. Стоит ему только проснуться – и все будет по-прежнему. Будут только он и его любимая Маргарита. И никакого пресловутого Ивана Григорьевича.
   От мрачности чувств изжелта-белое лицо профессора опало, потекло вниз, сделав еще более выпуклыми стариковские собачьи щечки, нижняя губа обвисла лепешкою, а по выражению глаз было понятно: он очень-очень грустит.
   Маргариту и Ивана красноречивое молчание Николая Петровича беспокоило мало. Счастье, как известно, штука весьма эгоистичная.
   После завтрака Николай Петрович пригласил Иноземцева к себе в кабинет. В новую роль вошел довольно быстро. Перед ним не благодетель и не начальник, а человек, обязанный ему, профессору Северову, своим счастием. Человек, вырастивший достойную дочь.
   Надежда, как известно, умирает последней.
   – Иван Григорьевич, я, как родитель, хотел бы прояснить ваши планы на будущее. Как вы, друг мой, планируете строить свою жизнь? Думается, я вправе задавать вам такие вопросы. Маргарита – моя единственная дочь. Более того, она – вся моя семья, а после смерти жены – единственная опора в этой жизни. – Николаю Петровичу самому понравилось, как он это сказал – решительно и очень твердо. При этом он уселся весьма вальяжно – нога на ногу, что, как ему казалось, должно было еще более усилить эффект от сказанного.
   – Конечно, Николай Петрович. Мне следовало сразу рассказать вам о моих планах. Хотя планы мои, собственно, предсказуемы. Да и рассказывать, по большому счету, нечего. Мой образ жизни вам хорошо известен. Как семейный человек, я, конечно же, больше времени буду проводить дома. У нас здесь не столица. Все рядом – и дом, и работа. Идеальное место для семейной жизни.
   – Я так понимаю, вы хотите навсегда остаться в Вольногорах? – спросил Николай Петрович, понизив голос и испытующе глядя на Иноземцева.
   – Правильно понимаете. Я нашел свое место и уезжать отсюда никуда не собираюсь. Мне кажется, что и ваша дочь здесь прижилась.
   – А что если Маргарите – с ее-то образованием – здесь наскучит?
   – Наскучит – съездим куда-нибудь на неделю-две. Ну а когда семья наша увеличится – будет не до скуки. Мы очень хотим, чтобы у нас было много детей.
   Выдержав многозначительную паузу, профессор укоризненно развел руками:
   – То есть вы, дорогой Иван Григорьевич, никем, кроме как нянькой, вытирающей детские сопли, мою дочь не видите?
   – Нет, не нянькой, а мамой и любящей и любимой женой, – быстро и решительно, но вместе с тем приветливо, по-доброму возразил Иноземцев. – Это совсем другое. И ваша дочь со мной в этом солидарна. Я, конечно же, не против ее работы в школе. Ей нравится ее работа – и слава Богу!
   – Я, друг мой, как и любой другой житель нашего города, осведомлен о ваших проблемах с курортом, – не унимался распалившийся Николай Петрович. – Более того, я бы рекомендовал распродать ваше имущество, пока не поздно, и уехать с Маргаритой в Лондон, где она сможет жить спокойно и реализоваться как личность. Я постоянно корю себя за то, что смалодушничал, поддался на уговоры и разрешил ей поехать со мной в Вольногоры.
   – Мое место здесь. Да, проблемы у меня сейчас есть, но я справлюсь с ними. В моей жизни приходилось решать задачи и посерьезнее. Были большие неудачи. Но меня это никогда не останавливало. Бежать из страны я не собираюсь. Суетиться, спасая свою шкурку, не намерен. Как меня будет уважать моя жена, если я струшу? Будет ли чувствовать опору в человеке, бегущем от опасности? И что будет с нашей страной, если под натиском публики алчной и мерзкой побегут все приличные люди? Еще одного такого исхода Россия просто не переживет. Я буду биться и сражаться. Иначе жизнь моя лишится всякого смысла.
   – Не хочу поучать вас, Иван Григорьевич, но поверьте мне на слово, как человеку, пожившему на этом свете чуть больше вашего. Главный смысл жизни кроется именно в построении семейного счастья. Горе человеку, который осознает это слишком поздно. А что касается чувства страха, то не испытывают его только, простите меня, дураки, – огрызнулся Николай Петрович, вытирая лоб носовым платком. – Я призываю вас не убегать от опасности. Задуматься над тем, как избежать ее, – ваш долг перед будущей женой. Перед будущими детьми, наконец, – уж коли вы их себе напланировали. Скажут ли они вам спасибо за жизнь на пороховой бочке? Слышал я, что и ваш предок был наивным упрямцем, за что был награжден пулей в лоб. Кроме того, дорогой мой Иван Григорьевич, не вижу я свою дочь женой революционера, гордо следующей за мужем на эшафот. И не хочу видеть! Счастье – это не когда умерли в один день, это когда прожили долго. Маргарита девушка молодая, неопытная, ввергнуть ее в пучину ничего не стоит. Особенно сейчас, когда она совершенно ослеплена любовью. А что – если разлюбит и прозреет?
   – Надеюсь, что не разлюбит, – невозмутимо отвечал будущий зять. – И на баррикады я ее звать не собираюсь. Да и сам не хочу. Человек я спокойный, даже немного занудный, как мне кажется. Все, чего я хочу, – это тихой семейной жизни. А что касается моего прадеда – трудно у нас в России найти человека, один из предков которого не получил пулю в лоб. Те времена, слава Богу, прошли безвозвратно. И зачем мне ехать куда-то за счастьем, если мое счастье здесь, в Вольногорах? И что мне Лондон? Я и в Москву, Гермесово царство, и в Петербург ни за какие коврижки не поеду.
   – И будете жить здесь как на вулкане, постоянно отбиваясь от атак, тратя на это свою жизнь и здоровье. Разве это та жизнь, которой вы с Маргаритой достойны? Отчизна, дорогой Иван Григорьевич, там, где любят нас. А не там, где гнобят почем зря и сживают со света.
   – К сожалению, с вашим суждением согласиться никак не могу.
   – Это не мое суждение, это Лермонтов сказал что-то в этом роде. Но это я так, к слову, – не без удовольствия съехидничал Николай Петрович, целомудренно улыбнувшись. Собственно, это был первый, пускай и мизерный, повод для удовольствия за все это пасмурнейшее утро.
   – Пускай Лермонтов, Пушкин или Сухово-Кобылин. Сути дела это не меняет. Для меня Отчизна – это наше Заречье. Хотя и вырос-то я вдалеке от этих мест. Русский провинциальный город – лучшее место для семейной жизни. В крупных городах родители и дети отгорожены друг от друга многочасовыми пробками, разными опасностями и ненужной суетой. Там нет естественной среды для взращивания ребенка. Если мы хотим, чтобы российское население прирастало не за счет внешней миграции, единственная надежда – поднимать малые города. А если политики надеются, что житель малого города, переехавший в столицу, чтобы выжить, начнет заводить детей, они наивные люди. Впрочем, не будем углубляться в политику. Что касается меня, не хочу я отсюда никуда уезжать. Значит, и не поеду никуда, – подытожил он.
   – И куда ты, Ванечка, ехать собрался? – в комнату вошла улыбающаяся Маргарита, которой сидеть в одиночестве в такой замечательный момент жизни совершенно не хотелось. Вошла опять не вовремя. И по-прежнему глухая, невосприимчивая к переживаниям любящего отца.
   К неудовольствию Николая Петровича, она обняла и несоразмерно нежно поцеловала своего будущего мужа. Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом! Себя винить было категорически не в чем. Он сделал все, что от него зависело. Увы, не все зависело от него.
   Продолжать разговор дальше было бессмысленно. И бесперспективно. «Зять Иноземцев, – вертелось в голове у профессора Северова. – Ну не звучит, совсем не звучит. Да, а как же Кейп-Код?»
   Узнав, что новость о помолвке Маргариты и Ивана Григорьевича разглашению подлежит, довольная Дуся тут же выбежала из дому. Вскоре по хоженой тропе засеменила вездесущая Нюра. И не было ничего удивительного в том, что через полчаса весь город обсуждал скорую свадьбу хозяина вольногорского курорта, ища невидимые глазу связи между этим приятным событием и расцарапанным лицом невесты.
   Впрочем, эти досужие домыслы мы пересказывать не будем.
   Одним из первых заявился поздравить счастливого отца невесты Дмитрий Иванович Цариотов, квартировавший по соседству. Пропустили, как полагается, по маленькой: профессор – живительной калгановой настоечки, а гость прихватил с собой по случаю мерзавчик с беленькой. Поначалу Дмитрий Иванович пасмурному настроению Николая Петровича подивился, а потом позволил себе слегка поехидничать. Весело хохотнул и проговорил с растяжечкой интригующим тенорком:
   – Малые детки не дают спать, а большие не дают дышать. – Сыпанул-таки по-дружески соли на свежую, дымящуюся рану. А потом еще добавил с аппетитной улыбочкой:
   – Тут уж ничего не попишешь. С кем бес веревочкой связал, с тем и будет жить. Да не убивайтесь вы так! Я вам прямо скажу: лучшего мужа, чем Иван Григорьевич, Маргарите Николаевне днем с огнем при всем желании не сыскать.
   – Лучше, хуже. Оба они лучше.
   Николай Петрович находился в таком величайшем и тяжелейшем смятении, что не излей он тот час же свою душу, непременно помер бы на месте. Спору нет, объект для излияний был выбран не столь удачно, но тут уж выбору не было.
   – Поймите меня правильно, друг мой. Я глубоко, искренне уважаю Ивана Григорьевича, многим ему обязан. У него множество всяческих достоинств и добродетелей. Не мне вам говорить об этом – сами лучше меня знаете. Но моей Риточке-то он совсем не пара. Подумать только, на целых двенадцать лет старше! Это просто какой-то порочный союз получается. Сущий мезальянс.
   – Не берите в голову, Николай Петрович, – проговорил Дмитрий Иванович, сменив ернический тон на доброжелательно-задушевный. – Сами разберутся. Коли суждено быть вместе, тут уж ничто им не помешает, даже ваше отцовское вмешательство. А если нет, то проблема сама собой и разрешится.
   – Ой как бы хотелось, чтобы разрешилась, – мечтательно отвечал профессор Северов, потягивая калгановую настоечку, которая уже начала обогревать и успокаивать его разнервничавшийся организм. На его губах задрожала робкая, тихая улыбка, хотя в морщинах щек еще продолжали блестеть скупые слезинки.

   Солнце в тот день светило совсем по-весеннему. Сколь ни сурова зима в краях, что севернее нашей парадной столицы, но и ей приходит конец. Снег, которому долгие зимние месяцы не было ни конца и ни края, вдруг потемнел, обмяк и за три последних дня марта просел вполовину. А вот лед на реке, хоть и блестел как будто потеплее, но все еще стоял, держался, упорствовал.
   Шествуя по заулыбавшимся городским улицам, будущие молодожены были счастливы. Абсолютно счастливы.
   Как, собственно, мало нужно человеку для счастья.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация