А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Все еще будет" (страница 19)

   Глава девятнадцатая, в которой фейерверки раскрасят небо


Песенки пою не я —
Поет досадушка моя.
Можно видеть по глазам —
Пою я песни со слезам.

   Зима в том году выдалась в Вольногорах снежная. Снегу выпало столько, что хоть караул кричи. Каждое утро горожане расчищали дорожки к своим домам, все более походившие на лабиринты, а утром следующего дня вновь находили себя пленниками неуемной снежной стихии.
   Приближался Новый год – горячее время для вольногорского курорта.
   В прошлые годы в последние декабрьские дни у всех прибрежных дач уже стояли машины с московскими и питерскими номерами, в расцвеченных тысячами лампочек ресторанах города было шумно и весело, а в саму новогоднюю ночь вольногорские фейерверки были видны на много километров вокруг.
   Теперь же городские пейзажи до боли напоминали давно забытую картину: счета вольногорского курорта были арестованы. Единственной положительной новостью для горожан стало решение Иноземцева не нарушать установившуюся традицию и провести у себя в доме детскую елку – как раньше – с Дедом Морозом, сюрпризами, фокусами и подарками. Все приготовления шли с присущим Иноземцеву размахом, или, как говорил Николай Петрович, безрассудством. Точнее, высказался он несколько иначе, в свойственной ему образной манере: «Широко шагает Иван Григорьевич и крошит тоже – слишком крупно». Но сказал не в лицо, конечно, а за глаза, без лишних свидетелей.
   Овальный зал в доме Иноземцева, предусмотренный для особых торжеств, был заставлен коробками с игрушками, сладостями, фейерверками и прочими атрибутами настоящего новогоднего праздника. В просторном дворе за домом сооружалась «поляна» для зимних забав – с горками, каруселью и даже маленькой железной дорогой, на которой уже был установлен поезд с тремя вагончиками.
   Иноземцев высоких заборов не признавал, и его просторный двор, открытый людскому взору, задолго для праздника стал местом притяжения для горожан младшего возраста. Часто на месте действия появлялся сам Иван Иноземцев – разгоряченный, в одной рубашке или с наспех наброшенной на плечи курткой. Его появления всегда особенно ждали: он всякий раз поддавался на уговоры и пускал ребят в дом, помогать. А накануне праздника, когда развешивались гирлянды, из желающих помочь образовалась целая очередь.
   На следующее утро жители проснулись от залпов фейерверков, озарявших небо над городом. Никто не сомневался, что это еще один сюрприз от Иноземцева. И редкий горожанин в столь ранний час, превозмогая утреннюю негу, подошел к окну, чтобы воочию увидеть происходящее. И никто не был свидетелем тому, что вниз с горы, к горящему дому на набережной, бежала молодая девушка в расстегнутом нараспашку пальто и деревенских валенках, надетых на босу ногу.
   Следователи, прибывшие на пепелище к вечеру этого дня, сошлись во мнении, что Иноземцеву несказанно повезло. По странному стечению обстоятельств пожарная сигнализация в доме была в неисправном состоянии, и у Иноземцева шансы спастись были бы минимальными, если бы его не разбудил верный лабрадор Марсик.
   Другим роковым обстоятельством был снег, выпавший ночью. Он не позволил подогнать пожарные машины достаточно близко к дому. Следователи также констатировали, что пожар одновременно начался в нескольких частях дома, но признаков поджога не обнаружили.
   Переезд Иноземцева в дальнюю дачу на горе, подальше от сгоревшего дома, вызвал у горожан сочувствие и понимание. Он шел налегке – вынести из горящего дома не удалось почти ничего – в сопровождении верного Марсика. Рядом с ним семенил, чуть сгорбившись, его верный учитель Дмитрий Иванович Цариотов. Случайные прохожие невольно останавливались и провожали Ивана Григорьевича жалостливым, сочувствующим взглядом, а старушки – непременно крестным знамением, как оно и велось испокон веков на Руси.
   Ближе к вечеру, когда сумерки уже поглотили заснеженные улицы и проулки взбудораженного города, в дом профессора Северова постучали. Маргарита была дома одна. По привычке прокричала «Открыто» – не отрывая взгляда от окна, смотревшего в сторону набережной.
   – Я не хочу, чтобы ты думала обо мне плохо, – трогательный женский голос зазвучал совсем неожиданно. Маргарита повернулась – перед ней стояла Лиза. Она выглядела усталой и подавленной. – Я знаю, что ты мне не поверишь. Мне действительно соврать ничего не стоит, но сейчас я говорю чистую правду. Я не буду скрывать, что действительно хотела отомстить Ване, что никогда не смогу простить его за то зло… Я очень хотела, чтобы он страдал. Но к поджогу его дома ни я, ни Владлен никакого отношения не имеем.
   – Мне все равно, что ты скажешь сейчас. Если ты боишься, что я о тебе плохо думаю, можешь успокоиться: я о тебе вообще не думаю. Кроме того, я никогда не поверю, что он мог причинить тебе какое-то зло.
   – Не хочешь – не верь. Твое право. Не уверена, что правильно делаю, посвящая тебя в эту историю. Это было давно, когда мы учились еще на первом курсе. Мы жили в общежитии, у нас была большая компания, человек пятнадцать. Я сразу, с первого взгляда, выделила Ивана. В меня тогда большая половина курса была влюблена. Но мне не был нужен никто, кроме Вани. – Маргарита насторожилась, а Лиза, не обратив внимания на перемены в ее лице, продолжала: – Я была полностью уверена в том, что и он из той самой половины курса. Как-то я узнала, что его сосед по комнате уехал домой, и пришла. Ивана не было. Я решила сделать ему приятный сюрприз. Но сюрприза, к сожалению, не получилось. Увидев меня в своей… комнате, он не испугался, нет. Он просто сказал, что выйдет на десять минут и чтобы к его возвращению я оделась. Потом он предложил, чтобы мы никогда больше не вспоминали об этом случае. Так оно, собственно, и было. С его стороны, конечно. Но я всегда помнила о том унижении. Но особенно больно было от того, что он отверг меня не ради кого-то, а просто так. Я не была интересна ему даже на полном безрыбье. Потом я вышла замуж за его лучшего друга. В отместку. Отомстила я, правда, скорее себе, а не ему.
   Лиза грустно улыбнулась, минуту помолчала, думая о чем-то своем, а потом продолжила – уже более спокойно, без надрыва:
   – Мы не переставали общаться все эти годы. Он по простоте душевной знакомил меня со всеми своими многочисленными пассиями, и никто так не радовался, как я, когда он с ними расставался. – На этих словах Маргарита нахмурилась, продолжая слушать Лизу с еще большим вниманием. – Эта боль по-прежнему живет во мне. Я рассказала обо всем Владлену, и он предложил разработать план мести. Он совсем еще ребенок, не наигравшийся в казаков-разбойников. Вот и все, собственно. Мы хотели лишь припугнуть Ивана, заставить его пострадать, чуть-чуть ущипнуть его бизнес. Но – поверь мне – не более того.
   Лиза замолчала. Маргарита с ужасом констатировала, что полностью верит ей. Было очевидно, что в этот раз она не лукавила, что каждое ее слово – истинная правда. Вывод был печален: был еще кто-то, неизвестный, – и этот кто-то представлял реальную угрозу для Ивана. Чувство тревоги, теперь еще более основательно укоренившееся в ее груди, каким-то странным образом соседствовало со жгучим любопытством, замешанном на ревности: кто они, эти многочисленные пассии? Маргарита, всегда приветствовавшая лаконичность изложения, в данном случае была бы не против более детального описания. Ей очень хотелось, чтобы эта ее мысль незаметно перелилась в голову Лизы.
   – И еще, – продолжила Лиза, видимо, почувствовав, что Маргарита ее понимает, и решив до конца излить свою душу. – Гриневицкий – полный осёл. Хотя, впрочем, все бы удалось, если бы кто-то с крутыми связями не перешел ему дорогу. На Ваню охотится птица очень высокого полета. Я не знаю и даже не могу предположить, кто это. Но это не мы, поверь мне.
   Договорить Лиза не успела: в комнату вошел взбудораженный Николай Петрович в сопровождении биолога Аристарха Павловича Оболенского – наэлектризованного, как пластиножаберный скат. Будучи обуреваем эмоциями, Оболенский выглядел по-прежнему импозантным и подтянутым.
   Лиза незаметно ретировалась. Возможно, это был тот самый редкий случай в ее жизни, когда действительно хотелось быть незаметной.
   Увидев Маргариту, Оболенский обрадовался.
   – Риточка, прошу вас, не побрезгуйте нашей компанией. Может, посоветуете нам что-нибудь дельное.
   Николай Петрович, с некоторых пор не желавший посвящать Маргариту в дела щекотливые, нахмурился, но открыто возражать не стал.
   – Мы должны срочно делать что-то, – голос Оболенского звучал мягко, но настойчиво. – Нам нужны гарантии того, что школа не закроется, будет развиваться. Поскольку сейчас весь бизнес Ивана Григорьевича дышит на ладан, мы должны срочно подсуетиться, сменить юрисдикцию, так сказать. У вас, дорогой Николай Петрович, есть связи в Москве. Договоритесь: пускай нас сделают филиалом какой-то московской школы. С центральным финансированием мы будем в полной безопасности. Нужно вывести школу из-под обстрела, если можно так выразиться. Хотя, впрочем, военная терминология сейчас более чем уместна. Сожрут ведь, как гусеница капусту.
   – Но Иноземцев вряд ли на это согласится, – возразил как всегда осторожный Николай Петрович. – Наша школа – это его детище, а в сложившейся ситуации – последняя отдушина. Он мне сам сколько раз говорил, что будет финансировать школу до последнего.
   – Вот именно последнего бы и не хотелось. Что мы будем делать, если все рухнет? Куда подадимся? Вы-то, Николай Петрович, всегда можете в Москву вернуться, а мне, коренному зареченцу, отступать некуда. Никаких тылов у меня не заготовлено.
   – Да, но предпринимать такие шаги за спиной Ивана Григорьевича, не проинформировав его, в высшей степени неприлично. Мне просто совесть не позволит так поступить, – с осуждением покачал вспотевшей головой Николай Петрович.
   – Совесть – штука весьма эластичная. В наше циничное время выживает лишь тот, кто умеет со своей совестью договариваться. Зачем информировать Иноземцева, если мы и так знаем, что он скажет? Тут вопрос жизни или смерти. Не до фанаберий, – вполголоса проговорил Оболенский.
   – Нет, я так не могу, друг мой. У меня есть обязательства перед Иваном Григорьевичем. Более того, у меня есть принципы, которыми я ни при каких обстоятельствах поступиться не могу. Даже если это вопрос жизни или смерти, как вы утверждаете. Я абсолютно уверен, что нашей школе ничто не угрожает. Поверьте мне на слово – скоро все образуется, – смущенно молвил профессор.
   – Ваши бы слова, да Богу в уши. Давайте не будем строить иллюзий. Сегодня сожгли его дом. Неровен час – подожгут школу. Нужно выбирать, что нам дороже: жизнь учеников или ваша интеллигентность, дорогой Николай Петрович. – Оболенский положил собеседнику руку на плечо. – Я полностью понимаю ваши интеллигентские условности и даже разделяю их. Мне намного сложнее, чем вам: для меня Ваня дороже родного сына (Маргарита удивилась: у Оболенского была одна-единственная дочь). Но сейчас речь идет о многих детях, о наших учениках, об их безопасности.
   Выражение лица у Оболенского было какое-то зоологическое, зверячье. Слушая его, Маргарита попросту опешила, напрочь утеряв столь замечательно развитый у нее дар речи. Ей очень хотелось возразить, закричать, наконец. Но слова застревали в пересохшем горле, категорически отказываясь вырываться наружу. Неизвестно, чем бы закончился этот неприятный, занозистый разговор, если бы в комнату не вошел учитель истории, Василий Гаврилович Кудюмов.
   Кудюмов находился в состоянии радостного возбуждения. Выражение на его простом мужицком лице было какое-то библейское, благочестивое.
   – Чего наши-то учинили! Вот она, новая молодежь, не видевшая рабского страха. Я их зауважал! Как я их зауважал!
   – Да говорите же скорее, что произошло. Не томите, друг мой! – Николаю Петровичу в полной мере передалось возбуждение Василия Гавриловича.
   – Наши ученики – все как один – подписали петицию в защиту Ивана Григорьевича и направили ее президенту. И как написали! На трех листах! А как логично, как аргументированно, хотя и с грамматическими огрехами! Но это ничего, Владлен упорный, он их со временем этим премудростям научит. Зато сразу видно, что писали сами, не под диктовку. А с какими историческими аналогиями! Я доволен! Нет, я просто горд! Моисей сорок лет водил по пустыне свой народ, чтобы египетское рабство было забыто. И вот оно, наше новое поколение, взращенное нами, недостойными и рабски покорными, – и какое это поколение! Свободное! Независимое! Мыслящее! Достойное!
   Маргарите показалось, что Николай Петрович таким поворотом событий был доволен. Сразу засобирался в школу – посмотреть петицию и поговорить с ребятами. Василий Гаврилович с радостью и удовольствием вызвался его сопровождать. Громко хлопнула дверь.
   Оболенский удалился незаметно, даже не попрощавшись.
   Маргарита осталась дома одна. На душе было тревожно. Нервно расхаживала по комнате, стараясь успокоиться. Только хуже. Набросила пальто и вышла во двор. Свежий морозный воздух сначала взбодрил немного, но уже через минуту отозвался холодной дрожью, от которой чувство щемящей, тягостной тревоги только многократно возросло. Решила вернуться в дом. Не успела закрыть дверь, как она вновь резко отворилась – на пороге стоял Дмитрий Иванович Цариотов. Он мягко улыбался, излучая спокойствие и уверенность.
   Нервная дрожь незаметно покинула тело. Стало тепло.
   Маргарита быстро заварила чай. Поставила на стол разного варенья, мед, пирожки с вишней и большой, еще теплый каравай.
   – Не беспокойтесь, Риточка, не беспокойтесь. Я просто зашел на минутку, чтобы удостовериться, что у вас все в порядке.
   – У меня все хорошо, все в полном порядке, – отвечала Маргарита неуверенно. – Не откажитесь все же чаю попить. Или, может быть, кофе?
   – Ну что ж, от такого предложения грех отказаться. Чаю так чаю. Как говорят у нас в Вольногорах, какой русский не любит почаевничать.
   Дмитрий Иванович отщипнул кусочек от каравая, попробовал. Смачно причмокнув, потянулся за кусочком побольше. Придвинул к себе поближе блюдо с пирожками. Сосредоточенно накладывая малиновое варенье в розеточку, заговорил:
   – Я видел по дороге Николая Петровича с Оболенским и Кудюмовым. Что-нибудь случилось? Не стал их останавливать. Показалось, что они спешат куда-то. А теперь вот думаю, что, может быть, стоило предложить свою помощь? Добрый совет или просто доброе слово могут стать соломинкой, которая вытянет человека из беды. Хотя кому, собственно, мой стариковский совет нужен? Все пытаюсь помочь Ивану, а он скрытничает, не хочет меня беспокоить. Я-то знаю, как ему сейчас тяжело. А мне еще тяжелее – оттого, что он отказывается от моей помощи.
   – Ване достаточно того, что вы верите в него, – Маргарита осеклась, осознав, что назвала Иноземцева слишком по-свойски, неформально. – То есть я хотела сказать «Ивану Григорьевичу».
   – Ты не стесняйся меня. Ведь ты его любишь, правда? – Его круглые карие глаза мягко блестели.
   Порозовевшая Маргарита хотела было уйти от ответа, но не выдержала. С кем и поделиться, если не с Дмитрием Ивановичем.
   – Да, я люблю его, и он меня тоже любит. Иван считает, что ради моей безопасности об этом пока никому нельзя рассказывать. Хотя, по-моему, мне абсолютно ничего и никто не угрожает. А наши отношения – это уже настоящий секрет полишинеля.
   Ее лицо из розового стало ярко-красным.
   – Не волнуйся, Риточка. Если Ваня так считает, значит так и нужно делать. Он человек надежный, основательный, предусмотрительный. Прогони всякие сомнения. А мне ты можешь полностью доверять. Я никому ничего не расскажу. Даже Николаю Петровичу. Я ведь знал Ваню совсем мальчишкой. Ты не представляешь, какой он славный был, улыбчивый. Привязался я к нему всей душой, прикипел. Даже если он мне чего-то не рассказывает, я все равно непременно сердцем почувствую. И я сразу понял, что между вами что-то есть. Это хорошо. Это просто счастье великое. Свою половинку найти не каждому суждено. Как говаривала моя покойная матушка, черт не одну пару железных лаптей издерет, пока мужа и жену в одну кучу соберет.
   На этих словах Дмитрий Иванович так славно улыбнулся, что Маргарита не преминула тут же улыбнуться в ответ. Посмотрев на нее взглядом внимательным и сердечным, он продолжил:
   – Я искренне рад, что рядом с Ваней именно ты, Риточка. По правде говоря, я не сразу проникся к тебе симпатией, мне казалось, что ты немного заносчива и своенравна. Но по мере того, как я ближе и лучше узнавал тебя, все больше понимал, насколько ошибался в своих суждениях о тебе.
   – Спасибо на добром слове, Дмитрий Иванович. Если честно, меня действительно иногда заносит. Простите меня, если невольно обидела вас.
   – Боже упаси! Никаких обид я на тебя не держу. Был бы сам без изъяна – и у других бы никаких грехов не искал. И благодарить меня не за что. Я говорю лишь то, что действительно чувствую и думаю. За что же здесь благодарить? Я счастлив, что Ваню согревает любовь в такую трудную пору, когда кругом коварство и предательство… – Дмитрий Иванович покачал седой головой и глубоко, грустно вздохнул, сгорбившись по-стариковски. – Да, так зачем приходили Оболенский с Кудюмовым? Просто так или по какому делу?
   – За разным, – бодро отвечала Маргарита, радуясь перемене темы разговора. – Сначала пришел Аристарх Павлович. Предложил сменить «принадлежность» школы – сделать ее филиалом какого-нибудь московского лицея. Затем пришел Василий Гаврилович – он готов бороться за школу… и за Ваню. Он говорит, ученики петицию в Москву написали. Возможно, это как-то поможет.
   – Петицию? В Москву? Интересно было бы почитать. У тебя случаем копии не найдется? И кто подписал?
   Маргарите показалось, что в его тихом голосе зазвучала надежда. В воспаленных глазах Дмитрия Ивановича выступили слезы. Он достал носовой платок и отвернулся, чтобы стереть их и высморкаться.
   Выдержав вежливую паузу, Маргарита ответила:
   – Подписали все ученики. Все до одного. Копии у меня, правда, нет.
   – Ну что ж, спасибо за чай и за угощения. Малиновое вареньице отменное. Ну а каравай – просто пальчики оближешь. И чай у тебя, Риточка, какой-то особенный. Червячка, как говорится, заморил – пора и делом заняться. Пойду-ка я скорее в школу – разузнаю, что там наши защитники отечества понаписали, – произнес он добродушно и почти весело.
   Уходя, он нежно, по-отечески обнял Маргариту и поцеловал в щеку. С благодарностью принял баночку варенья, аккуратно упакованную в льняной мешочек.
   На душе у Маргариты было покойно, хорошо.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация