А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Все еще будет" (страница 12)

   Глава двенадцатая, в которой наступает настоящая зимняя стужа


Волосиночки густые,
В кудри завивайтеся.
Если я вам не по сердцу,
Дролечка, сознайтеся.

   В тот год лед на реке стал рано – когда в двух столицах, почитай, в самом разгаре меланхоличная, нудная осень. И молодого снегу за одну ночь навалило, как в иных российских уголках и за все холода не приносит. Утром пробудились, протерли сонные очи – а за окном картинка совсем другая, как будто позабытая: деревья в пушистом куржаке, кругом белым-бело.
   Но вольногорцы были не в обиде, даже с точностью наоборот. Зимой в тех краях не житье, а сплошная масленица. И есть на то свои веские основания. Если лед стал рано и быстро сковал строптивицу-реку – это удача для «жерличника», так как означает, что судак будет отменно ловиться, по меньшей мере, две недели после ледостава. Если холода запаздывают, то к моменту окончательной установки льда активность судачка либо вообще прекратится, либо – в лучшем случае – вяло сойдет на нет. А посему – уж коли природа благоволит, то не трать времени попусту, не зевай, все другие дела в сторонку отложи и с утра пораньше на рыбалочку. Тех же, кто к леденистому, колючему речному ветру непривычный, милости просим в ресторан яхт-клуба – отведать фламбированной рыбки. По всему выходит, что свежий судачок – это первая выгода от ранней зимней стужи.
   А во-вторых, с приходом щедрой северной зимы открывается самый скоростной путь из Нагорной Слободы на городскую набережную. И путь этот преодолевается не абы как, а на самых настоящих санках. Автобусом или на машине по объездной дороге кружить минут десять. Есть, конечно, и лестницы, но по ним и у самого натренированного, проворного пешехода уйдет с полчаса, не меньше. Была у Ивана Иноземцева шальная задумка устроить фуникулер или даже лифт в горе за городищем, но до столь героических прожектов руки пока не дошли. Поэтому зачастую и респектабельные горожане не лишали себя удовольствия скатиться с ветерком, вспомнив безудержную, счастливую молодость.
   Скоростной спуск по заснеженным улицам стал для вольногорцев и дачников делом столь обыденным и привычным, что исправные саночки были припасены к зимнему сезону в каждом уважающем себя доме. Попадались дизайнерские санки, с затейливыми украсами и наворотами. Кто-то покупал что попроще, прет-а-порте. Как говорится, сообразно достатку и пониманию прелестей жизни.
   Даже местные собаки, приобвыкшись с зимними причудами горожан, не сопровождали спускающихся товарищей задиристым лаем, ни за кем не гнались, а ежели паче чаяния и хватали кого за богатый меховой воротник или недобросовестно пришитый рукав, то происходило это исключительно редко – и то обоюдного удовольствия ради.
   В месте спуска – недалеко от яхт-клуба – набережная была предусмотрительно перегорожена, для безопасности отчаянных горожан. Быстро миновав ее, саночки стремглав вылетали на скованную толстым прозрачным льдом реку. А там уж, не успев перевести дух, вольногорцы становились невольными пленниками магии необъятного белого пространства, сила которой многократно возрастала от порывистого пронзительного ветра, безудержно гнавшего мириады колких снежинок вдоль великой реки.
   Катание на санках Николай Петрович не без основания считал занятием, не соответствующим его солидному возрасту и положению. И все же среди спускавшихся с горы морозным воскресным утром можно было увидеть и московского профессора с дочерью. Хандра Маргариты начала серьезно беспокоить Николая Петровича, и он посчитал, что свежий морозный воздух взбодрит ее, пойдет на пользу.
   Скатившись с горы, пошли вдоль набережной. Морозец выдался крепкий, знатный. Скоро до бесчувствия озябли руки, потом предательский холод стал сковывать пальцы ног – в такой мороз не до фасону, надо было валенки надевать! Резко ускорив шаг, отец с дочерью, не сговариваясь, направились к ресторану яхт-клуба. У Маргариты была лишь одна мысль – поскорее согреться, а вот Николай Петрович грешным делом имел тайную мыслишку отведать знаменитого вольногорского судачка.
   Более того, в ресторане яхт-клуба была исключительная калгановая настоечка. А калган-трава, к слову сказать, растеньице презанятное. Цветочек невзрачный, желтенький. Но вся сила в корешке, на котором, собственно, на севере знающие люди настоечку и готовят. На Руси калган-траву звали могущником за великую силу. Так вот, живая вода, которой был оживлен легендарный Руслан, взята была из родника, вокруг которого как раз в обилии произрастал тот самый могущник.
   Ну разве человек разумный сможет устоять перед коварным искушением отведать такое чудо? Тем более тот, у кого губа далеко не дура.
   Немудрено, что в ресторане яхт-клуба был аншлаг. Поэтому пришлось немного обождать, пока убирали только что освободившийся столик. По ступенькам спустились в нижний зал, расположенный в полуподвале. После слепящего зимнего солнца полумрак зала представлялся почти кромешной темнотищей, из которой неожиданно донесся негромкий и до сердечной боли знакомый Маргарите бархатисто-шоколадный баритон.
   А уже в следующую долю секунды как по волшебству обострившееся зрение открыло перед ней и его обладателя. Спиной к Маргарите сидел Иван Григорьевич Иноземцев собственной персоной. Его спутницей была та самая прелестница-брюнетка с длинными волосами, которую она видела на причале яхт-клуба в сентябре. Иван Иноземцев был так увлечен приватной беседой (или, увы, спутницей), что не обратил ни малейшего внимания на появление новых посетителей. Впрочем, до Маргариты долетали лишь отдельные слова, поскольку эти двое говорили вполголоса. Подслушивание, безусловно, было ниже ее достоинства и тем более в ее планы не могло входить по определению, но укрыться от произносимых слов она ведь тоже не могла. Хотя, если честно, опять получалось немножко некрасиво.
   Подруга Ивана Иноземцева, которую он называл Лизой, сидела к Маргарите лицом, а потому и голос ее был более отчетливым:
   – Конечно, я не оставлю тебя. Глупый-глупый Ванечка!
   Так уж вышло, что дальше Маргарита пару предложений не расслышала. Потом то ли Лиза добавила громкости своему соловьиному голосу, то ли у Маргариты повысилась острота и цепкость слуха, но до ее уха проворным шмелем долетел и следующий приторный пассаж:
   – Милый мой дружочек, ты по-прежнему считаешь зазорным меня попросить о чем-то. И это после стольких лет дружбы! Тебе надо было сразу мне обо всем рассказать. К чему все эти глупые секреты!
   Голос у Лизы был сладчайший, сахарный. Его ответ Маргарита не расслышала. Во-первых, Иноземцев говорил как профессиональный подпольщик на ответственном задании – при всем желании мало что разберешь. Кроме того, как раз в это время – весьма некстати – вздумал подойти официант, и Николай Петрович начал долго и нудно делать заказ, по пять раз кряду меняя свое решение: «Нет, картофель фри на гарнир не пойдет, лучше простого салату. А впрочем, нет, друг мой, давайте – гулять так гулять. Хотя, собственно, салат все-таки лучше для здоровья. В моем-то возрасте уже надо себя почаще контролировать». Такое вот мучение.
   Когда они опять остались одни, Маргарита вновь услышала ее голос:
   – Я выбиралась и не из таких переделок. Знай, что у тебя нет и никогда не будет более преданного друга, чем я.
   Маргарита увидела, как Лиза чуть привстала из-за стола и противно поцеловала Иноземцева в щеку – точно так же, как тогда, на пирсе. Он не остался безучастным – в ответ сжал ее пухлую, щедро разукрашенную кольцами руку.
   Дальше терпеть это не было никакой возможности. И никаких сил.
   Маргарита, со сжавшимся сердцем, тихо попросила отца уйти домой, сославшись на внезапно поразившую ее головную боль. Обеспокоенный Николай Петрович по простоте душевной заговорил излишне громко, и его слова «Меня очень беспокоит твое здоровье, Риточка» все-таки долетели до тугоухого и бесчувственного Ивана Иноземцева. Он резко обернулся, встал из-за стола, учтиво поздоровался с Николаем Петровичем и повернулся, чтобы поприветствовать Маргариту, но ее уже и след простыл. Как говорят, вот она была – и нету.
   Всю дорогу домой Маргарита пребывала в горестном молчании, а Николай Петрович всю дорогу пытался догадаться, что же так терзает и мучает ее. Спрашивать бесполезно – ответ очевиден, точнее, не сам ответ, а его отсутствие. Еще раз пожалел да мысленно посокрушался, что рядом с ним нет его дорогой Кати: она бы женским чутьем угадала, что к чему. Для мужчины же угадывание женских мыслей – дело абсолютно бесперспективное. Как говаривали в старые времена, пока баба с печи летит, семьдесят семь дум передумает. Попробуй тут угадать, что за мысли роятся в голове строптивой дочери! Пораскинув умом, профессор Северов для своего же личного спокойствия все списал исключительно на плохое самочувствие дочери.
   Вот уж воистину: девичья душа – кромешные потемки.

   Глава тринадцатая, в которой выясняется, кто лопух


Дроля, шутишь или любишь?
Дроля, я тебя люблю.
Ты, наверно, дроля, шутишь,
А я ноченьки не сплю.

   Вечером неожиданно (и очень кстати) позвонил Гарри. После отъезда Маргариты из Лондона они продолжали общаться по электронной почте, но звонил он редко. Сказал, что очень соскучился, летом собирается приехать в Вольногоры, попутешествовать по его окрестностям и, если представится такая возможность, спуститься вниз по реке до Нижнего и уже оттуда поездом вернуться в Москву.
   Маргарита против неожиданных планов Гарри не возражала. Напротив, она не без удовольствия представляла, как пройдется по набережной под руку с Гарри на глазах у Иноземцева. Они, конечно же, зайдут в ресторан яхт-клуба и опять случайно встретят там его. Она предвкушала, как исказится и побелеет его лицо, когда она скажет – небрежно и невзначай – «Это Гарри». Ее воображение рисовало все новые и новые сцены торжества над дорогим Иваном Григорьевичем, но это отвлекало лишь на время – мысли упорно продолжали возвращаться к пасмурной, гнетущей реальности.
   Потом позвонила Алиса. Она была уже в курсе планов Гарри и нисколько не сомневалась, что в Бостон он вернется не один, а с Маргаритой. Переехав в далекую Америку, Алиса отчаянно страдала от разлуки с сестрой, а теперь, будучи в интересном положении, непременно хотела видеть ее рядом. Причем как можно скорее.
   «Ты даже не представляешь, как нам будет хорошо вместе. Кроме того, ты так хорошо ладишь с детьми. Без тебя я с малышом просто не справлюсь», – трещала она неугомонной сорокой. Маргарита не знала, были ли в настоящий момент планы Гарри действительно столь далеко идущими, но ее внутреннее «я» объединяться с Гарри категорически отказывалось.
   Алиса продолжала оживленно рассказывать, как красива осень в Новой Англии, как отличается Бостон от остальной Америки, как замечателен ее дом с балконом, смотрящим на неоглядный океан, – хитроумно завершая каждый свой пассаж выводом о том, что Маргарите там непременно понравится.
   Выходило как-то нехорошо. Вводить Гарри в заблуждение и давать ему надежду лишь для того, чтобы отомстить Иноземцеву, было просто отвратительно, подло, низко. С этим надо было в срочном порядке что-то делать.
   Решила подумать, как быть. Пока же ничего путного в голову не приходило. Мозг отказывался решать задачи с взаимоисключающими условиями – насытить кровавой местью уязвленное самолюбие и не навредить бедному, ни в чем не повинному американцу.
   Николая Петровича известие о приезде Гарри несказанно обрадовало. В глубине души он не мог себе простить, что поддался на уговоры Маргариты и взял ее с собой в Вольногоры. Приезд Гарри мог наконец-то поставить все на свои места. Вернее, все вернуть на круги своя.
   – Риточка, – оживленно говорил он, готовя почву для единственно правильного решения дочери, – я убежден, что Вольногоры не совсем удачное место. Что будет, если твое здоровье ухудшится? Жаль, что я не поехал в какой-нибудь город поюжнее и поинтеллигентнее.
   Николай Петрович решил заранее обо всем позаботиться и организовать отдых американца по высшему разряду. После очередной еженедельной беседы с Иноземцевым по делам школы он попросил Ивана Григорьевича задержаться еще на минуту и, придвинув стул поближе к столу, начал заговорщическим голосом:
   – Вы, конечно же, помните дочь мою Маргариту.
   Иноземцев удивленно поднял брови и молча кивнул. Николаю Петровичу показалось, что он стал слушать очень-очень внимательно. Впрочем, в этом ничего удивительного не было: обвинить Ивана Григорьевича в недостаточном уважении к профессору Северову было категорически невозможно.
   – Так вот, – продолжил профессор чуть громче и увереннее, – мне кажется, что она здесь не прижилась. Хандрит постоянно, слова из нее не вытянешь. Вечерами все сидит у себя в комнате, дуется как мышь на крупу, на улицу ее ни за какие коврижки не выманишь. У нее только дом да школа. Точнее, в таком порядке: школа и дом. Все время с учениками проводит. Ей уже пора и о своих детях подумать. Да при такой жизни разве свою жизнь устроишь. Кроме того, не вижу я в нашем городе человека, который мог ей хотя бы приглянуться.
   Иноземцев чуть привстал, чтобы усесться поудобнее. Но продолжал слушать с вниманием, почтительно.
   – Она ведь у меня одна, – горько улыбнулся Николай Петрович, – она – вся моя семья. Была бы жива моя супруга, было бы легче. Я же все время виню себя в том, что никак не помогаю дочери. Мне кажется, что я ее совсем не знаю. Она слишком долго жила вдалеке от родительского дома, а сейчас, когда я так хочу установить с ней отношения искренние и доверительные, ничего не получается. Полнейшее фиаско! Выходит, что эта дверь передо мной закрыта. Вы сами понимаете, как мимолетна девичья красота. Пройдет год, другой, третий – и кто на нее обратит взгляд? – На этих словах Иноземцев потер рукой щеку. – Поэтому-то я и решил сделать все, от меня зависящее, чтобы устроить ее личную жизнь. Уж коль скоро она сама на себе крест поставила.
   – Честно говоря, – наконец-то подал голос Иноземцев, глубоко вздохнув, – ваша дочь не производит впечатления человека, жизнь которого можно как-то распланировать, устроить со стороны, помимо воли.
   – Я думаю, вы правильно, справедливо заметили, Иван Григорьевич. Я с вами соглашусь. Она несколько своевольна, непокорна, даже упряма. Но я и не хочу и тем паче не планирую что-либо делать помимо ее воли. Даже напротив, друг мой. Я хочу ей немножко помочь – по-родственному, по-отцовски. Она ведь поехала сюда исключительно ради меня, ради выполнения своего дочернего долга, оставив человека, за которого должна была выйти замуж.
   – Маргарита планировала выйти замуж? – прервал профессора Иноземцев, безнадежно махнув рукой, и тут же осекся. В его взгляде читался самый живой интерес, а в голосе появилась неожиданная трогательная хрипотца.
   – Почему это вас так удивляет, Иван Григорьевич? – отвечал профессор с плохо скрываемой обидой в голосе. – Маргарита – девушка красивая, умная, порядочная. Получила замечательное европейское образование. Из хорошей интеллигентной семьи. Слава Богу, не бесприданница. Поэтому вполне естественно, что к ней проявляют интерес. И Гарри тоже весьма достойный молодой человек. Они познакомились в Лондоне три года назад. А в позапрошлом году чуть было не поженились. Но там что-то произошло – не мне судить, и их планы изменились. Зато прошлой весной, как раз перед отъездом Маргариты из Лондона, он вновь сделал ей предложение.
   – Так она ему отказала? – опять невпопад встрял Иноземцев, изменившись в лице и нервно посверкивая глазами.
   – Нет, не отказала. Но и не согласилась. Решили отложить этот вопрос на год. Срок истекает как раз через шесть месяцев. На днях Гарри позвонил, сказал, что приедет в начале лета. Не сомневаюсь, что его предложение останется в силе. Более того, я просто уверен, что он твердо намерен жениться на Маргарите в будущем году. Человек он в высшей степени достойный, обеспеченный, ответственный, с блестящим образованием и завидным будущим. Кроме того, хорош собой – дети красивые будут. Заядлый теннисист, здоровье отменное. Что еще?
   – Да, но… – попытался прервать Николая Петровича Иноземцев, но тот так глубоко ввинтился в тему, что достать его оттуда было практически невозможно.
   – Ах да, главное забыл. Наш жених Гарри прекрасно разбирается в искусстве, а посему Маргарита с ним не заскучает, всегда будет о чем поговорить, чем на досуге вместе заняться. Между нами говоря, здесь, в Вольногорах, ей по большому счету и поговорить-то не с кем. За Гарри она будет как за каменной стеной. Отец передал ему свое дело – солидную юридическую контору в Бостоне. У Гарри свой дом в Кейп-Коде, прямо на берегу океана. Может, вы слышали про это место. Там как раз неподалеку родовое гнездо семейства Кеннеди. Я там не был, но фотографии видел. Маргарита гостила в Кейп-Код два года тому назад. Пейзажи, должен сказать, красоты исключительной. Белые песчаные дюны и океан. А на берегу – белый дом с пятью спальнями. Чем-то Юрмалу напоминает. Или Палангу. В плане природы, конечно. Вы не были в Прибалтике, друг мой?
   – Нет, не бывал никогда, – сухо отвечал Иван Григорьевич. Было видно, что он отчего-то разнервничался. Хоть и пытался улыбаться, но улыбка эта выходила какая-то вымученная, кислая.
   – А зря. Упущение с вашей стороны. Непременно съездите, непременно. Когда Маргарита была ребенком, мы каждое лето проводили в Паланге. Да, сейчас там, наверное, уже не то… – Николай Петрович грустно вздохнул. – Что это я все про Палангу и Юрмалу, а о главном забыл. У жениха Маргариты имеется еще и квартира в Лондоне. Купил исключительно на свои, лично заработанные деньги. И район замечательный – недалеко от Гайд-парка. Вы бывали в Гайд-парке, друг мой?
   – Скажите, как я могу помочь вам, Николай Петрович? – вновь прервал профессора Северова Иван Иноземцев. Голос его звучал то ли уныло и печально, то ли просто очень-очень устало.
   – Ах да, совсем заболтался и забыл о главном. Вы сами понимаете, друг мой, как важно принять Гарри на должном уровне. Не ударить в грязь лицом, так сказать. По достатку мы, конечно же, не ровня ему. Но сделать все, чтобы принять его достойно, – мой отцовский долг, если хотите. Поэтому-то я и дерзнул попросить вас, Иван Григорьевич, дать нам на недельку вашу яхту. Мы сплаваем до Нижнего – в узком кругу, по семейному. Речная гладь, романтика, закаты и рассветы. Помните песню «Как упоительны в России вечера»? Уверен, что Гарри не лопух и воспользуется моментом. А там, Бог даст, все и образуется.
   – Да, он не лопух. Лопух не он, – как-то невпопад проговорил Иван Иноземцев, вставая из-за стола и громко отодвигая стул. – Я подумаю. О своем решении сообщу вам на следующей неделе. Извините, но мне пора идти: срочные дела.
   Быстро собрал бумаги, крепко пожал Николаю Петровичу руку, непонятно сверкнул глазами и удалился.
   Профессор был доволен тем, как лаконично и вместе с тем аргументированно повел беседу с Иваном Григорьевичем. Поэтому в положительном решении нисколько не сомневался. Его воображение даже нарисовало живую и реалистичную картинку, как оно все будет будущим летом, на яхте Иноземцева.
   Эх, упоительны в России вечера.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация