А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Все еще будет" (страница 11)

   Глава десятая, в которой все проясняется


Не хотела я плясать,
Не хотела знаться.
Если Ваня вызывает,
Мне не отказаться.

   Любимым праздником жителей Вольногор был Покров. Возрождение из руин Покровского храма горожане считали предвестником восстановления самого города. Рассказывают, что, когда после первой службы прихожане выходили на улицу, над городом висела не шевелясь пелена из ослепительно-лучистого снега, что было воспринято всеми как знак покровительства Пресвятой Богородицы. И действительно, жизнь в городе с этого момента стала налаживаться, а тот факт, что день рождения Ивана Иноземцева как раз приходился на Покров, считали еще одним добрым знаком.
   Служба на Покров в вольногорском храме была примечательна еще одной давней традицией. Любой юноша мог в этот день открыть всем Вольногорам свою избранницу, покрыв ее голову белым платком. Женихи и невесты, конечно же, были всем заранее хорошо известны, но это никак не уменьшало всеобщего интереса к предстоящему событию.
   Проснувшись рано, Маргарита услышала, как Дуся, хлопотавшая на кухне, припевала: «Батюшка Покров, покрой мать сыру землю и меня молоду! Бел снег землю прикрывает: не меня ль молоду замуж снаряжает? Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня молоду женишком!»
   Выглянув в окно, увидела Федора Разина, неистово кромсающего дрова. От его голого торса шел пар, волосы были мокрыми от пота и взъерошенными. Рядом с ним уже образовалась целая горка белых березовых полешек. Дуся вышла во двор и встала поодаль, закутавшись в теплую шаль и с обожанием взирая на своего помощника. И еще сегодня она просто светилась от счастья. Похоже, все складывалось удачно.
   На завтрак были тонкие блины, названные Дусей блинцами, по местному поверью запекающими углы в первый день зимы, чтобы дом тепло хранил.
   Служба на Покров радостная. Воздух в храме наполнен хрустящей чистотой первого мороза – нет лучше времени, чтобы вымолить для себя вторую половину.
   Благодать.
   Когда певчие затянули «Величаем Тя, Пресвятая Дево, и чтим покров Твой честный», в храме возникло оживление: в руках молодых людей начали появляться приготовленные заранее белые платки, один за другим опускавшиеся на головы раскрасневшихся от трогательного волнения невест.
   Утренние подозрения Маргариты оправдались. Одним из первых вперед протиснулся смущенный Разин и покрыл голову Дуси белым платком.
   После службы на душе у Маргариты было радостно и спокойно. Она не заметила, как осталась одна в опустевшем храме. Ощущение внутреннего покоя было так желанно, что она боялась потерять его, выйдя на улицу. И лишь белый платок, опустившийся ей на голову, заставил ее обернуться.
   Сзади стоял Иван Иноземцев. Он поцеловал ее, загадочно улыбнулся и, ничего не сказав, вышел из храма.
   И зачем, собственно, что-то говорить, когда все и без того предельно ясно?

   Глава одиннадцатая, в которой ничего не проясняется


Вон идет, вон идет,
Рубашка голубеется.
То ли любит, то ли нет,
Не могу надеяться.

   В этот день никакого продолжения не было, а утром следующего дня Маргарита уже ехала по делам вольногорской школы в Москву, где ей предстояло провести долгие две недели.
   Время тянулось тоскливо и медленно. Часами она просиживала в чиновничьих кабинетах, добиваясь все новых согласований и разрешений для нестандартной вольногорской школы. А вечерами доставала аккуратно сложенный белый платок, пытаясь представить объяснение Иноземцева и постоянно бросая взгляд на телефон – в надежде, что он наконец-то позвонит. Несколько раз пыталась позвонить сама – увы, безрезультатно: абонент был недоступен. Ее опасения по поводу здоровья коварного Ивана тоже не оправдались. Каждый вечер на электронную почту приходили письма от отца, и он непременно упоминал своего «доброго друга» Ивана Григорьевича Иноземцева, который, судя по всему, был совершенно здоров.
   Маргарита потратила немало душевных сил, чтобы прогнать прочь неприятные размышления о причинах этого затянувшегося, гнетущего молчания. Она пыталась отвлечь себя походами по московским магазинам, но себе ничего не покупала, посвящая все время приятным поискам правильной рубашки и правильного галстука для него – так, чтобы расцветка непременно подходила и к его глазам, и к ее любимым платьям.
   По возвращении в Вольногоры Иноземцев был первым человеком, с которым она столкнулась на улице. Он поприветствовал ее не останавливаясь – не то чтобы сухо, но намеренно кратко. Поначалу она объяснила это его нежеланием выражать свои чувства прилюдно. Но и на следующий день ситуация повторилась вновь. От него не было ни звонков, ни электронных сообщений.
   А тут новый удар как снег на голову: отец сказал, что Иван Григорьевич из-за загруженности не сможет больше брать у Маргариты уроков английского! Вот это новость так новость! И что это за загруженность такая? На курорте сезон почти что мертвый – отдыхающих по пальцам пересчитать. Иноземцев всегда казался ей человеком прямым, и вдруг начинает сочинять глупейшие отговорки, будто хочет избавиться от нее, как от надоедливой мухи. Нет, так в людях она еще никогда не ошибалась.
   А что если ее оклеветали какие-нибудь «доброжелатели»? Такие людишки густо замешают ложь на правде, в красивую обертку завернут и так ославят, что и не отмоешься никогда.
   Или же это происки Елизаветы Алексеевны? Если все дело в этом, то, быть может, оно и к лучшему. Пускай сейчас сожрет с потрохами, когда это еще не так больно.
   Так больно или не так, но все же очень больно. И обидно тоже. Ведь поначалу ей показалось, что Иван не из флюгероподобных мужчин, которые способны разлюбить по родственному или дружескому совету. Пускай Иван Иноземцев внешне на каменную глыбу не был похож совершенно, но внутренне, как ей до сих пор казалось, он был именно такой несдвигаемой глыбой. Всего богатейшего воображения Маргариты категорически не хватало, чтобы представить те обстоятельства, которые могли бы превратить камень во флюгер.
   Делать первый шаг и выяснить с ним отношения? Боже упаси! Изо всех сил старалась казаться беспечно-веселой. Пусть знает, что ее это никак не задевает. Нисколечко.
   Но с каждым днем эти усилия давались все труднее.
   Слава Богу, была школа. Единственное спасение. По расписанию уроки английского языка были всего три дня в неделю, но каждое утро Маргарита опрометью мчалась к ученикам, надеясь в заботах о них забыть о нем.
   Ее любимец Петя чем-то напоминал ей его. Ей казалось, что в детстве он был именно таким: Петины каштановые волосы всегда были немного взлохмачены, категорически отказываясь подчиняться расческе, но главное – он смеялся совсем как Ваня. При виде мальчика сердце ее расцветало и в нем помаленьку начала укореняться мечта о маленьком ребенке – ребенке, обязательно похожем на Ивана, который в ее глазах вдруг стал исключительным красавцем.
   Но перспективы осуществления этих планов становились все призрачнее.
   Иноземцев по-прежнему старательно избегал ее. Если они случайно встречались на улице, он кратко приветствовал ее и сразу отворачивался. Маргарита вновь и вновь пыталась найти объяснение произошедшим переменам. Все впустую. Она не могла вспомнить в своих поступках или словах ничего, что могло бы обидеть Иноземцева. Увы, но вывод был очевиден. Из его поведения следовало, что весь его интерес полностью исчерпан.
   С другой стороны, здесь явно было что-то не так. Вернее, что-то было не так с его взглядом. Хоть и старался он при случайной встрече сразу же отворотиться и не смотреть ей в глаза, но не могло же ей беспрестанно мерещиться одно и то же: всякий раз это был взгляд томящийся, страдающий. Она даже пару раз обернулась посмотреть, нет ли кого вокруг, на нее ли он, собственно, взирает, ибо этот взгляд решительно конфликтовал с безразличным поведением Ивана. А что если он опять воспылал к служительнице Мельпомены? Тогда зачем кидает такие взгляды? Не может же он быть столь искусным притворщиком. Будучи не в силах уразуметь, что же с ним на самом деле происходит, задалась целью выкинуть Ивана из головы. Раз и навсегда. Не оставляя путей к отступлению.
   Но это оказалось не так-то просто.
   В городе, как нарочно, любой разговор, даже самый пустяшный, какими-то неведомыми путями натыкался на вездесущего Ивана Григорьевича. Отец тоже частенько поминал его, и всякий раз с вымеренной дозой подобострастия, будто Иноземцев где-то притаился и подслушивает.
   Любимые книги, прочитанные Маргаритой раньше не раз, теперь стали каким-то странным образом напоминать о причине ее страданий. Перед сном, открывая наугад томик стихов, она обязательно натыкалась на строчки, говорившие о нем:

И томное сердце слышит тайную весть о дальнем:
Я знаю: он жив, он дышит, он смеет быть непечальным[14].


   Она с досадой захлопывала книгу, вновь открывала наугад, а там опять об Иноземцеве:

Какую власть имеет человек, который даже нежности не просит[15].


   Иногда Маргарите начинало казаться, что она ненавидит Иноземцева, но стоило ей услышать его имя или увидеть его мельком, как сердце начинало учащенно колотиться, а на щеках проявлялся предательский багрянец. Единственным существом, которому она могла доверить свои печали, был Бобик. Каждый вечер она жаловалась ему на бессердечного Ивана Иноземцева, плакала, опять жаловалась – и, по привычке взглянув на колечко с капелькой бирюзы, засыпала, нежно прижимая к себе котенка.
   Как-то вечером, предаваясь своим привычным печальным раздумьям, Маргарита пришла к выводу, что корень ее страданий кроется в какой-то неопределенности. То ли любит, то ли нет, то ли к сердцу прижмет, то ли к черту пошлет. Столько терзаний, чтобы понять, чего же он хочет, а он, быть может, вообще ничего не хочет. Одним словом, полный туман. Все-таки надо было как-то определиться.
   И случай скоро представился. В Вольногоры неведомым ветром надуло американского театрального режиссера Энатола Блейлека, за свою длинную жизнь наделавшего немало шуму на театральных и прочих подмостках. Директор Лавровского театра Климент Семиградов, экспериментатор и чеховолюб, вызвался организовать его встречу с Иваном Иноземцевым – в комфортной для Блейлека обстановке, прямо в театре. Поскольку сам иностранным языкам не был обучен, попросил Маргариту помочь с переводом, если что.
   Конечно же, она пребывала в мучительных сомнениях. Тянула с ответом. Идти или нет? Как поведет себя Иноземцев, столкнувшись нос к носу в закрытом помещении? Смутится? Опять отвернется? Был только один способ узнать это, потому и решилась, пошла.
   Всю ночь накануне не спала, ворочалась с боку на бок, все представляла, как это будет. Сказала себе: актерствовать Иван категорически не умеет; сам ведь сколько раз жаловался, что у него всё на лице, хотел даже брать уроки актерского мастерства (только бы не у Зинаиды Лавровой). Будет спокоен, холоден, равнодушен – значит, вопрос решенный. А если нет?
   Но все получилось сложнее, чем представлялось. Намного сложнее.
   Оделась сообразно случаю – строго, но элегантно. Скромное черное платье, из украшений только сережки от Картье в китайском стиле – с маленькими шелковыми тесемками. Завязала их, загадав желание. Сокровенное. Тесемки эти – из легенды о старике, который сидит на Луне, сравнивает тесемки и завязывает узелки, предрекая, кому суждено быть вместе, а кому, увы, нет. Короче говоря, пусть будет так, как оно суждено.
   Явилась ровно к семи, без опозданий. В театральном вестибюле ее никто не ждал, за исключением несравненной Зинаиды Лавровой, призывно улыбавшейся и со всех стен бросавшей надменно-хищные взгляды. Маргарита подошла к зеркалу, взглянула на себя непредвзято, как будто со стороны. В целом осталась довольна.
   Двинулась дальше – походкой легкой и воздушной – искать Климента Семиградова. Прошла в просторный зрительный зал. Свет был приглушенный, но, собственно, и того, что открылось ее взору, было вполне достаточно. Это был не какой-то захолустный театришко. Даром что дачный. Здесь все было скроено с размахом и… любовью.
   Придя к такому неутешительному выводу, немножко сникла и расстроилась. Но долго предаваться столь печальным мыслям, к счастью, не получилось. Послышались уверенные, быстрые шаги в боковом коридоре – припустилась опрометью туда, на звук. Так и налетела на него со всей дури. Не на Семиградова, конечно. А на того, из-за кого, собственно, пришла, – на Ивана. Жалко, в коридоре было темно и глаз его разглядеть не удалось. Ах, много бы она отдала, чтобы подсмотреть, что читалось в них в тот самый момент. Слов он никаких не говорил; она же что-то несвязно, путано пролепетала, объясняя, каким образом и по чьему приглашению здесь очутилась.
   Пошли рядышком по коридору, бок о бок. Когда случайно соприкоснулись локтями, он взял ее за руку. Скорее даже не взял за руку, а уцепился за нее, будто боясь упасть. Ладошку сжал так, что было немножко больно. Его же ладонь была горячая-прегорячая. И будто какая-то родная. Она вроде бы слышала, как он прошептал: «Я не могу без тебя». Когда переспросила, отвечал, что ничего не говорил. Так и шли, сцепившись, до кабинета Семиградова. Перед тем как открыть дверь, сказал тихо, но весьма отчетливо – здесь уже ошибки быть никак не могло: «Прошу тебя: потерпи. Дай мне время. Все будет хорошо». Она же была не в силах что-либо ответить или спросить – из-за сердца, бившегося как взбесившаяся птица.
   Вежливо пропуская Маргариту вперед, Иван задержался рукой на ее тонкой талии чуть дольше, чем положено. Так ей, во всяком случае, показалось.
   Ветхий сморчок с выцветшими похотливыми глазками, вставший из-за стола при их появлении, оказался тем самым культовым театральным режиссером Энатолом Блейлеком. Бывает же такое! На Иноземцева он даже не посмотрел. Маргарите чмокнул руку, оставив влажный след на ее нежной коже, и галантно помог снять пальто. А уж когда его взору открылась ее фигурка – прямо скажем, неплохая, – сладострастно фыркнул и, взяв под нежный локоток, повел не к столу, за которым авторитетно восседал круглоголовый Климент Семиградов, а к уютному диванчику зеленой кожи с деревянными ручками, изображающими рычащие львиные головы. Усадил со всеми старомодными церемониями – comme il faut[16] – и уже сам изготовился, чтобы плотоядно плюхнуться рядом.
   Но в сию же секунду между ними материализовался Иван Иноземцев и силой пристроил донжуанистого старикашку на стоявшее рядом кресло. Семиградов аж зажмурился: в силу театральной впечатлительности ему показалось, что у Блейлека слегка хрустнули нежные поизносившиеся косточки.
   Излишне напористо помогая Маргарите подняться с удобного диванчика, Иван неласково прорычал:
   – Спасибо, уважаемая Маргарита Николаевна, за готовность помочь. Однако ваша помощь нам сегодня не понадобится. Вы можете быть свободны.
   При этом взгляд его был крапивистый, негодующий. Конечно же, нельзя было со всей определенностью сказать, кому из присутствующих этот взгляд предназначался, но в том, что был он недобрым, колючим, сомневаться не приходилось.
   Поглядел так и повернулся спиной.
   Если верить графу Толстому, утверждавшему, что глаза – это зеркало души, то душа Маргариты Северовой в этот момент кричала: «Сил моих больше нет, измучил ты меня вконец, дорогой Иван Григорьевич». Увы, но дорогой Иван Григорьевич этого взгляда не уловил.
   Вот, собственно, и все. Маргарита быстро вышла из комнаты. За ней в коридор высунулся раскрасневшийся Климент Семиградов:
   – Маргарита Николаевна, дорогая, Бога ради, простите меня грешного. Ума не приложу, какая злобная муха укусила Ивана Григорьевича. Он сегодня сам не свой – никогда раньше такие бенефисы нам не устраивал. Не обессудьте, душа моя, и кланяйтесь Николаю Петровичу, непременно кланяйтесь.
   – Все хорошо, не беспокойтесь. Я не в обиде, – ответила она с подчеркнутой теплотой в голосе. В конце концов, Семиградов ни в чем не был виноват.
   Вышла на набережную, продрогшую от порывистого ледяного ветра. Остановилась. Потерла лоб, пытаясь собраться с мыслями. Горько вздохнула.
   Что же это было? И с чего он так рассвирепел? Ведь есть десятки интеллигентных способов осадить расшалившегося старикашку. Впрочем, все эти способы не для Ивана Григорьевича Иноземцева.
   И когда Иван был настоящий: цепляющийся за нее или даже не взглянувший на прощание? Впрочем, фраза «Дай мне время» все разъясняла. Словно пелена с глаз спала. Выходит, он не может разобраться в своих чувствах, не может выбрать между ней и актрисой общедоступного театра. А может, и кем-то еще.
   Печально взглянула на колечко с капелькой бирюзы. Немножко успокоилась, но все же подумала: стоит ли зацикливаться на человеке, который с самого начала качается из стороны в сторону как маятник и мучает ее? Наверное, нет.
   Безусловно, нет.
   И еще сказала самой себе: «И поделом мне, наивной дурочке. Доигралась-таки. Ведь видела, как он рубит наотмашь, а все строила себе воздушные замки». Вот так.
   Что касается самого Ивана Иноземцева, то он в тот вечер был собой крайне недоволен. Полнейшее помешательство – так он сам чистосердечно диагностировал свое состояние. Дров он, конечно, наломал – мама не горюй! Можно было не сомневаться: бедный Энатол Блейлек с повторным визитом в Вольногоры никогда не пожалует. Чтобы хоть как-то сгладить конфуз, пообещал дедуле бесплатное проживание на курорте. Слабое место Блейлека нащупал точно: тот еще умом не пообносился, поэтому свою выгоду сразу же учуял и, как следствие, в сию же секунду оттаял и успокоился. Но неприятный осадок, скорее всего, остался. В свое оправдание Иван мысленно приводил лишь один-единственный, но весьма увесистый аргумент: тяжелая форма аллергической реакции его измученного организма на застиранных театральных режиссеров.
   Оставшись наедине с самим собой, был готов стонать от отчаяния. Или даже выйти на набережную и при всем честном народе выть на луну (она, кстати, в этот вечер была самая что ни на есть полная и ярчайшего цыплячьего цвета). Но выть уже не из-за конфуза с Блейлеком, а по совсем другому поводу.
   Из-за Маргариты.
   Измотала она ему всю душу. И оттого, что такая обольстительная. И потому, что постоянно попадается на глаза, тем самым расцарапывая уже не руку его, а сердце. Но что он мог поделать? Ведь пути другого не было. Надо терпеть и ждать, пока все образуется. Рассказать Маргарите правду было решительно невозможно. Хотя бы ради ее собственной безопасности. Зная ее независимый, бескомпромиссный характер, ни минуты не сомневался, что она в стороне не останется, тут же ринется в бой, наломает дров, а в результате сделает и его самого еще более уязвимым.
   А сам-то едва не прокололся: как только почувствовал нежное прикосновение ее локтя, чуть было не выплеснул все наружу. Слава Богу, удержался. Оставалось надеяться лишь на то, что она выполнит его просьбу. И будет ждать.
   Столько, сколько потребуется.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация