А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Приживется ли демократия в России" (страница 13)

   Революция
   Исследование процессов трансформации российской экономики и общества необходимо включает в себя анализ революции 1989—1993 годов.
   И. Стародубровская и В. Мау, разбирая само понятие революции как социального феномена, приходят к выводу, что, вопреки распространенному мнению, определяющим моментом революции является не насилие, но стихийность развития, неуправляемость политического процесса и слабость государства. Результаты революции обычно выходят за рамки намерений и интересов любой из участвующих в ней сил. Именно в революционные эпохи действуют мощные и в то же самое время слабо управляемые социальные механизмы. Можно определить некие переломные точки, развилки, когда подобные процессы оказываются по сути своей разнонаправленными (Стародубровская, Мау 2001: 313).
   Слабость государства во время революции выражается в том, что власти оказываются не в состоянии, во-первых, ее предупредить (например, посредством своевременных реформ), а во-вторых, контролировать темпы и направленность самих перемен. Революция воспринимается населением прежде всего как утрата порядка, анархия. Вину за это обычно возлагают на тех или иных лидеров, но их в период революции чаще всего поднимает и уносит стихийной волной. Лишь немногим удается оседлать поток событий, точнее, угадать его направление, подняться вместе с ним на поверхность и иногда даже найти способ воздействовать на стихию.
   Слабость государства проявляется: 1) в неспособности собирать налоги и, как следствие, перманентном финансовом кризисе; 2) в постоянных колебаниях проводимого курса, вынуждаемых давлением различных социально-политических сил и стремлением власти реагировать на это давление, маневрировать в целях самосохранения; 3) в наличии множества центров власти – двоевластии, сепаратизме или самовластии регионов; 4) в отсутствии общепризнанных правил игры. Стихийность делает невозможной демократию в описанном выше смысле: никто не знает, как будут действовать его оппоненты, каждый старается выиграть любой ценой, не стесняясь в средствах и не рассчитывая на сдержанность других. Известны слова Робеспьера: «Революция – это война между свободой и ее врагами; конституция – это режим уже достигнутой победы… Закон, таким образом, – это результат революции, а не та норма, с которой считаются во время революции. Революционное правление опирается в своих действиях на священнейший закон общественного спасения и на самое бесспорное из всех оснований – необходимость» (читай – революционную целесообразность) (Там же, 396).
   Относительно того, имели ли мы дело в данном случае с революционными процессами или же другим типом смены власти, высказываются разные суждения. Например, Л. Шевцова считает, что следует говорить лишь о «системно ограниченной революционности», поскольку власть тогда осталась в рамках «традиционно русской парадигмы моносубъектности» (Шевцова 2002: 126—127), т. е. основанной на все той же общей вере в необходимость одного всевластного лидера.
   Т. Заславская убеждена в ином: «Мой общий вывод заключается в том, что новой социальной революции в России не было.
   В действительности имела место эволюция, в основе которой лежало, однако, не постепенное и последовательное развитие, а цепочка сменявших друг друга кризисов. Исходный подъем демократических движений, соединившихся с национально-освободительными, завершился распадом СССР. Радикальные либерально-демократические реформы фактически вылились в ограбление общества горсткой в общем случайных людей. Начавшаяся затем спонтанная трансформация в условиях отсутствия у правящей элиты стратегии и политической воли имела следствием… крайнее ослабление государства и тотальную криминализацию общества» (Заславская 2002: 189).
   Получается, что если бы не было распада СССР – и/или «ограбления общества случайными людьми» – и/или у правящей элиты была бы стратегия и политическая воля – и/или не существовало бы ослабления государства и тотальной криминализации, то тогда мы могли бы говорить о социальной революции? Добавим условие Л. Шевцовой: и/или установился бы нормальный демократический режим с разделением властей и политической конкуренцией. Короче говоря, если бы политические перемены происходили красиво и «интеллигентно», тогда это была бы революция?
   Возникает вопрос: а где в мире вы видели революции подобного рода: без ослабления государства, без криминализации, без нуворишей, с продуманным планом действий, с быстро развивавшейся демократией? По-моему, все перечисленные социальные «гадости» как раз и есть настоящие признаки революции. Нормальная же демократия появляется только в том случае, если в обществе устанавливается равновесие сил, на основе которого становится возможным социальный консенсус. Равновесие сил – не признак революции, но итог развития, где революция составляет эпизод, или ряд эпизодов, или даже исходный пункт для нахождения точки равновесия новых сил.
   Я бы добавил к названным двум признакам революции – стихийность и слабость государства – еще один: решение качественных проблем развития страны. Л. Шевцова говорит о смене правил игры: в случае Английской и Французской революций – о преодолении феодализма; русской начала ХХ века – о решении крестьянского вопроса, вопроса о земле; революционных событий 1989—1993 годов – об избавлении от тоталитаризма, переходе к рыночной экономике, распаде империи и возникновении национального государства.
   Стихийность и слабость государства в период революции делают возможной лишь протодемократию, имеющую в глазах современников ту прелесть, что граждане какое-то время пользуются бóльшими свободами, чем даже при зрелой демократии. Однако подобное положение долго сохраняться не может: вместе с революцией умирает и протодемократия.
   Для революции характерны волны радикализации и стабилизации. На первом этапе главную роль играют умеренные лидеры, их сменяют радикалы, а затем наступает этап стабилизации, когда радикалы оттесняются от власти и ее захватывают силы порядка. Так было во время Английской и Французской революций, в Смутное время, в 1905 и в 1917 годах в России. Всякий раз эти волны отражают смену общественных настроений.
   Стоит отметить, что и в 1989—1993 годах в России наблюдались подобные явления. Массовые движения захватывали главным образом Москву, Петербург и некоторые другие крупные города, тогда как страна в целом вряд ли понимала, что происходит, а распространенные в бóльшей ее части социальные институты и стереотипы поведения практически не менялись. Именно в этом кроется объяснение последующей консервативной реакции, особенно если учесть, что революция проходила мирно, случаи насилия, по счастью, были лишь случаями. Тогда о революции никто не говорил. Напротив, считалось, что еще одной революции страна не перенесет.
   И тем не менее это была революция.

   5. 2. Реформы или демократия

   Рыночные реформы
   Страны, где на смену плановой экономике пришла экономика рыночная и произошел переход от социализма советского типа к капитализму, столкнулись с необходимостью решать одновременно две задачи: проводить рыночные реформы в экономике и строить демократическое государство. Мы видели выше, что рыночная экономика и демократия органически взаимосвязаны, нуждаются друг в друге. Вместе с тем в момент зарождения демократии на руинах тоталитарной системы более ощутимы не взаимообусловленность, а как раз противоречия между экономическими и политическими процессами. Любая демократия учитывает мнение избирателей, а рыночные реформы – вещь чрезвычайно болезненная, неизбежно ведущая к социальному кризису, падению производства и уровня жизни. Убедить людей в том, что тяжелый кризис и ломка социальной структуры необходимы ради светлого будущего, невозможно. Наверняка возникнет вполне справедливое недовольство. Если в пореформенное время провести референдум относительно целесообразности экономических изменений, то подавляющее большинство избирателей выскажется против реформаторов. Это факт, подтвержденный опытом многих странах, переживших переходный период реформ.
   Напомню хронологию рыночных реформ в России.
   Горбачевский этап
   1987 год: июньский Пленум ЦК КПСС принимает решение о «радикальной реформе» управления экономикой. В июле по докладу Николая Рыжкова Верховный Совет СССР принимает базовый для реформы Закон о государственном предприятии (объединении). Самостоятельность предприятий растет, однако немногим выше, чем в косыгинскую реформу 1965 года. Эффект отрицательный.
   1988 год: принимается Закон о кооперации, который становится первым реальным шагом реформ, возродившим частное предпринимательство. Уже через год кооперация, разрушающая государственный сектор, вызывает контрнаступление реакции. Позднее принимаются законы об аренде, включая аренду с выкупом, которые знаменуют начало номенклатурной приватизации.
   Август–сентябрь 1990 года: программа перехода к рыночной экономике («500 дней»), разработанная рабочей группой Горбачева–Ельцина, отвергается Верховным Советом СССР по настоянию будущих членов ГКЧП.
   Ельцинский этап
   1991 год: путч ГКЧП, распад СССР. В октябре Ельцин получает чрезвычайные полномочия. 6 ноября – указ о формировании нового правительства во главе с Ельциным, в котором пост вице-премьера, ответственного за реформу, получает Е. Гайдар.
   1992 год: со 2 января – либерализация цен. Открытие экономики, отмена монополии внешней торговли. Летом вводится свободный курс рубля. Принимается программа массовой приватизации.
   1992 – лето 1994 года: реализация программы массовой приватизации. Около двух третей активов государственного сектора в производственной сфере переходит в негосударственную собственность.
   1994—1995 годы: с третьей попытки достигается финансовая стабилизация. Прекращается (осень 1994 года) эмиссионное финансирование бюджетного дефицита. В 1995 году федеральный бюджет исполняется почти на 100%, дефицит покрывается в основном из неинфляционных источников, включая займы (ГКО) и доходы от приватизации (кредиты под залоговые аукционы составили 1 млрд. долларов). Инфляция снижается с 930% в 1993 году до 131% в 1995-м и до 11% в 1997-м. Резкое ужесточение бюджетных ограничений для предприятий.
   Результаты. Преобладающее мнение – реформы провалились, поскольку к 1998 году внутренний валовой продукт сократился на 40% против 1990 года, промышленное производство – на 55%, реальные доходы населения (уровень жизни) – на 30—35%, инвестиции в основной капитал – на три четверти. Провал – при условии, что целью реформ был немедленный рост производства и благосостояния, а не создание принципиально новых институтов, таких, как частная собственность, свободные цены, открытая экономика. Если считать, что именно последние были задачами реформ и что вследствие их разрешения должно было радикально измениться поведение экономических агентов, то оценка меняется на прямо противоположную: это успех, который стал особенно очевиден в 1999—2003 годах.
   Два примера.
   1. Победа над дефицитом. Товарный дефицит, родовой порок социализма, был преодолен в кратчайшие сроки. Об этом знают все граждане России, пережившие эти события в сознательном возрасте. Приведу только одну иллюстрацию, основанную на данных «Российского экономического барометра».
   В таблице 5. 1 приведены данные социологических опросов с 1991 по 2002 год о доле промышленных предприятий, испытывавших ограничения производства из-за дефицита сырья и материалов или из-за недостатка спроса и финансовых ресурсов.

   Таблица 5. 1. Доля предприятий, руководители которых ответили при опросах, что их производство было ограничено недостатком сырья и материалов, финансовых ресурсов, спроса, 1991—2002, %.


   Источник: Российский экономический барометр. 2002. Т. XI. № 4. С. 62—63.

   Рисунок 5. 1. Дефицит сырья и денег как факторы ограничения производства 90.


   Комментарии излишни: дефицит сырья перестал быть лимитирующим фактором за 2 года.
   2. Смена инвестиционного режима: от больших капиталовложений с падающей отдачей – к высокой отдаче от небольших вложений. См. таблицу 5. 2.

   Таблица 5. 2. Изменение инвестиционного режима вследствие рыночных реформ.


   * За 1985—1990 годы вместо показателя внутреннего валового продукта использован показатель валового национального продукта, вместо данных об инвестициях в основной капитал – данные об объеме капиталовложений.

   Можно предположить, что показатели 1999—2003 годов лучше исключительно потому, что на них влияет повышение загрузки наличных мощностей, считающееся одним из главных факторов роста производства в этот период. Но анализ показывает, что это верно лишь отчасти: загрузка мощностей в 1998—2003 годах выросла максимум на 20—25%, а производство – на 44, 6% (данные РЭБ и Министерства экономического развития и торговли). Доля фондов, введенных до 1991 года, составила всего 13—16% в общем объеме «эффективного капитала», тогда как в балансовой стоимости основных фондов они составляли около 70% (Воскобойников 2003: 23). Верно то, что в первые годы подъема предприятия инвестировали средства прежде всего в расшивку узких мест и в обновление оборудования, минимально необходимое для выпуска торгуемой продукции. При этом эффективность инвестиций оказалась очень высока, далее она, скорее всего, будет снижаться. Перелом в поведении предприятий очевиден: он касается одного из ключевых участков развития советской экономики – ее больного места, непреодолимого порока.
   Впрочем, простому человеку эти достижения мало что говорят. Он почувствует их позитивные последствия лишь через некоторое время. При этом голосует он с оглядкой на ближайшие, крайне непривлекательные результаты реформ. Отсюда проистекает и конфликт между рыночными реформами, действительно тягостными в отсталой и изуродованной коммунистическим строительством стране, и демократией.
   А. Пшеворский приводит график (см. рис. 5. 2), иллюстрирующий экономическую ситуацию в период рыночных реформ. Я несколько усложнил его, введя кривую N, которая показывает неизбежное падение уровня жизни в случае, если реформы проведены не будут. Население в своей оценке стратегий реформ, разумеется, этого не учитывает. Оно будет сравнивать итоги реформ с потреблением в момент их начала (горизонтальная линия S – статус-кво) или даже ранее, с кривой N левее точки D, отражающей момент начала реформ, обычно определяемый либерализацией цен.

   Рисунок 5. 2. Две стратегии рыночных реформ.


   Источник: Пшеворский 1999: 253.

   В 1990 году Билл Нордхауз на Международном семинаре экономистов в венгерском городе Шопроне назвал этот момент «D-day» и посоветовал с этого дня организовать на российском спутниковом телевидении передачу Playboy-channel (Ясин 2003: 149—150). И в 1992 году в России действительно показывали сериалы «Рабыня Изаура» и «Богатые тоже плачут», стараясь отвлечь народ от невыносимых будней.
   Стратегия R – радикальная, «шоковая терапия», с одной стороны, приводит к быстрому и более глубокому спаду, но одновременно и к скорейшему восстановлению. Стратегия G – постепенная, растягивает время спада, но и заметно отсрочивает момент восстановления. Площади между кривыми R и G и линией S предполагаются равными, это означает равенство кумулятивных потерь населения при разных стратегиях. По отношению же к кривой N при стратегии R потери будут явно меньше, однако – по причинам, о которых я писал выше, – люди вряд ли обратят внимание на позитивность этого фактора.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация