А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Небесные очи" (страница 5)

   Вот она, Саша, младенцем – у родной бабушки на руках. «Какое счастье, что бабушка так и не узнала... – вытирая слезы, в тысячный, миллионный раз подумала Саша. – Это ужасно, когда родители переживают собственных детей! Так что в каком-то смысле бабуле повезло. Всего за пару месяцев до мамы!»
   Бабушка Саши умерла своей смертью. А через несколько недель убили ее дочь, маму Саши. Самой Саше было в то время три года. А убил Сашину маму ее муж, то есть – Сашин отец.
   В общем-то история была вполне банальной, бытовой – муж убил жену. Большинство преступлений совершается на бытовой почве – по глупости, зависти, из ненависти, ревности... Это только в кино и книгах рассказывается о жутких и загадочных преступлениях, разгадать которые под силу только хитроумному сыщику.
   Но Саше не было легче от того, что тайну смерти ее матери разгадали легко и быстро. Весь кошмар заключался в том, что ее родной отец убил ее родную мать. Приревновал к кому-то – и зарезал.
   Вот так, запросто... О малолетней дочери папаша даже не подумал!
   Отца посадили. Сидел он в тюрьме долго, лет двенадцать или четырнадцать... Саша не знала точно, поскольку его судьбой не интересовалась. А еще потому, что сам родитель после своей отсидки домой так и не заглянул. Жил где-то там, у кого-то там... Ни разу за столько лет не испытав желания встретиться с дочкой!
   Но Сашу подобное равнодушие не шокировало. Даже в каком-то смысле радовало... И слава богу, что она не видела папашу – а то сама бы его убила невзначай!
   Воспитывала Сашу двоюродная бабушка. Женщина простая, добрая, одинокая. Она была очень привязана к девочке – в этом смысле Саше повезло, конечно. Ее любили, она не знала всех тягот абсолютного сиротства. Повезло-то повезло, но легче от этого не было...
   Сколько себя осознавала, Саша всегда тосковала по матери. Хоть ей и было тогда три года, когда убили мать, но она смутно помнила – юную женщину с тонкими руками и копной темных волос, от которой пахнет чем-то родным – когда утыкаешься в нее всем лицом, всем телом.
   Помнила ее голос:
   – Сашурочка моя родненькая!
   Руки женщины, точно крылья, накрывали Сашу, прятали от всего мира. Потом кто-то нехороший разомкнул эти крылья, отнял у Саши все запахи и звуки, отнял все.
   Иногда Саше казалось, что она помнит и бабушку, родную бабушку. В чем-то темном, цветастом, бабушка взволнованно говорит о чем-то своей дочери (маме Саши), разводя руками. Говорит и говорит, говорит и говорит... Наверное, бабушка была далеко не молчуньей.
   Саша очнулась от печальных мыслей только тогда, когда раздался звонок в дверь.
   Это был Бородин – с огромным букетом цветов.
   – Ждала?
   – Ждала! – выдохнула Саша и повисла на нем. В этот раз Бородин был одет проще – джинсы, льняной пиджак. Он показался Саше таким красивым, таким милым, что она окончательно потеряла голову.
   – Погоди, дай мне на тебя посмотреть... – он оторвал ее от себя, и вновь принялся изучать – пронзительным, жадным, изумленным взглядом.
   – Что?
   – Ты красивая... – словно в ответ на ее мысли, тоже пробормотал он. Затащил в комнату, усадил к себе на колени. – Ты мне очень нравишься... Какие у тебя руки, боже, какие руки... – он покрыл ее руки поцелуями – от кончиков пальцев до плеч. – А плечи!
   Он рассматривал ее всю и всю покрывал поцелуями. Он словно поклонялся ей...
   Такое фанатичное поклонение было приятно, и даже жутковато немного становилось... «Что он во мне нашел, чему так удивляется? Я совсем обычная... Обыкновенная женщина! – думала Саша, позволяя Бородину вертеть себя как угодно. – Хотя нет: если любишь, любимый человек кажется чудом. Наверное, он меня любит!»
   ...Она пришла в себя на кровати. Обнаружила, что лежит на спине, открыв глаза, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.
   – Господи, Виктор, что ты со мной делаешь...
   – Что? – он снова навис над ней. – Ты моя, Саша! Только моя.
   Саша засмеялась, повернулась на бок.
   – Не понимаю, что ты во мне нашел, – немного рисуясь, скромно произнесла она. – Такие красавицы у вас по клинике ходят... Своими глазами видела!
   – Так они все ненастоящие, сделанные! – засмеялся Бородин. – Причем многие – моими собственными руками! – для убедительности он даже пошевелил пальцами.
   – А какая разница – настоящая красота или сделанная? Все равно она – красота!
   – Ты не понимаешь.
   – А ты расскажи...
   – Иногда я чувствую себя конкурентом господа бога, – серьезно произнес Бородин. – Я, пластический хирург... Потому что мои творения совершенней того, что сделал Он. Я словно доделываю его работу, которую Он поленился довести до конца. Но бывает, что иногда (очень редко!) я понимаю – мне еще очень далеко до Него. Когда я увидел тебя, Саша, то ощутил собственное ничтожество...
   – Ты мне льстишь, – прошептала она.
   – Ни капли, – он лег рядом с ней, прижал к себе.
   – Ты любишь свою работу?
   – Да. Но девяносто процентов того, что я делаю – это рутина. Одно и то же, одно и то же... – он помолчал. – Впрочем, у меня есть отдушина.
   – Какая?
   – Я ведь, Сашенька, не просто практикующий хирург, я еще и научными разработками занимаюсь, – не сразу ответил Бородин. – Экспериментальная медицина, так сказать...
   – Неужели? А что за эксперименты? – с интересом спросила Саша.
   – О, это долгая история... А вот ты... Ты обещала рассказать мне о своей семье, – оживился он.
   – Хорошо.
   Саша встала, накинула на себя рубашку, принесла из соседней комнаты альбом. Села рядом с Бородиным, перелистнула страницы.
   – Это ты? – спросил он.
   – Нет, это моя мама...
   – Похожа!
   – Так вот, если тебя интересует моя жизнь, я расскажу ее тебе. Она вполне обычная, единственное – ни одному человеку не пожелаю быть героем такой истории...
   И Саша поведала Бородину о своем прошлом. О матери, об отце, о всех смертях и убийстве, и о том, как ее воспитала двоюродная бабка... Бородин слушал внимательно, задавал вопросы. Его, похоже, волновало абсолютно все, что касалось Сашиной жизни.
   – Бедная моя! Да, нелегко тебе пришлось... – вздохнул он в конце.
   – Бывают истории и пострашней! – справедливости ради заметила Саша. – Так что мне повезло в каком-то смысле...
   – А твой отец?
   – Что – мой отец?
   – Он вышел из тюрьмы? Он жив?
   – Да, он жив и уже давно на воле... – неохотно призналась Саша.
   – Ты его видела? Как он объясняет свой поступок?
   – Не поступок, а преступление. Никак... Я его не видела, и видеть не хочу! – сквозь зубы произнесла Саша.
   – Это правильно, – Бородин наклонился, поцеловал ее колено. – Прошлое нельзя изменить. Смириться с ним тоже нельзя! Поэтому я тебе как врач говорю: проще и мудрей – забыть обо всем. Аминь.
   – Аминь... – прошептала Саша.
   Бородин сдержал свое слово – он вел себя так, словно не было этого разговора.
   С ним было интересно и спокойно. Он был надежен и нежен. Идеальный мужчина!
   Они с Сашей встречались почти каждый день, в выходные как-то съездили в подмосковный санаторий. Бородин намекал на поездку к дальним экзотическим островам, в которую он хотел бы отправиться «с одной замечательно красивой девушкой»...
   Лиза Акулова, равно как и прочие работницы швейной фабрики «Притти вумен», исходили слюной от рассказов Саши о своем новом друге.
   – Ой, Сашка, нам бы такого мужика! На острова зовет, значит?
   – Ага!
   – Пополам скидываетесь, или он за тебя платить будет?
   – Что вы, девочки, я даже не знаю, сколько вообще это будет стоить и где билеты заказывать! – смеялась Саша. – От меня требуется только одно – сказать «да» и принести загранпаспорт.
   – Вот это мужик! Счастливая, Сашка! А дома у него была?
   – Конечно!
   subtПрошлое
   Зима 1941 – 1942 годов была самой тяжелой для осажденного Ленинграда. Люди падали без сил прямо на улице, и больше уже не вставали.
   Митя днем работал на заводе, теперь Аля ходила за водой сама. Шла к проруби в Неве, потом ставила полное ведро на детские саночки, и медленно брела назад, боясь расплескать драгоценные капли.
   От холода леденело сердце. Аля чувствовала себя такой усталой, такой пустой, что хотелось умереть – как можно скорее.
   Она заставляла себя отвлечься от черных мыслей. Но как это можно было сделать? Очень просто.
   Аля считала тела. Одно, другое, третье... Вот кто-то прямо на ее глазах падает в снег – секунду назад это был человек, а сейчас уже просто тело – а ее бескровные губы шепчут:
   – Четыре...
   За один поход она насчитывала десять-пятнадцать умерших. К утру их забирала «похоронная команда», но на следующий день неизменно появлялись новые. И жалеть кого-то, страдать – не было сил. Ни у нее, ни у кого-то еще. Все в городе привыкли к смерти.
   И только ненависть к предателю, из-за которого разбомбили Бадаевские склады, не покидала Алю.
   Конечно, запасы продовольствия на них не были столь гигантскими. Но даже если бы их хватило на несколько дней (да что там, хотя бы на один!) – кто-то бы точно остался жив. Протянул бы до того дня, когда открыли Дорогу жизни. Протянул бы до декабря, когда увеличили паек, протянул бы до весны, протянул до конца войны... Ведь должна же она когда-то кончиться?!
   ...Она с трудом втащила ведро по лестнице (все-таки, расплескала немного), вошла в квартиру. За стеной тихо скулил Борис, но Аля привыкла не обращать на него внимания. Зашла в свою комнату.
   – Бабушка, я принесла воды. Хочешь кипяточку? Сейчас поставлю чайник... Бабушка?
   Аля шагнула вперед и увидела, как с подлокотника кресла, на котором сидела старуха, завернутая в несколько одеял, спрыгнула на пол крыса. Крыс в городе было несчетное количество, они обнаглели донельзя...
   – Кыш! Вот тварь... Бабушка!
   Аля подошла ближе. Из-под вороха одеял на нее смотрели мертвые, пустые глаза.
   Аля молча легла на диван, укрылась другим одеялом. Ей было все равно.
   На следующее утро пришел Митя.
   Разогнал крыс, накормил Алю, стукнул в стенку Борису:
   – Борь, зайди на минутку!
   Явился Борис – трясущийся, жалкий, напоминающий скелет.
   – Надо старуху вынести. Помоги.
   – Я не могу. Я не могу. У меня нет сил. Я помню, там, под Севильей...
   Митя, недослушав, с трудом покатил Ольгу Михайловну прямо в кресле к выходу. Вернулся через полчаса:
   – Ну все, ее похоронная команда забрала. Говорят, на Серафимовское кладбище повезут.
   – Как же ты ее с лестницы спустил? – пробормотала Аля. – Она же тяжелая...
   – Никак, – просто ответил Митя. – Она сама по ней съехала, как с горочки. – Лестница-то вся заледенела от воды. Жильцы будь здоров наплескали!
   Митя сел рядом с Алей, повернул ее лицо к себе.
   – Слушай, Алька... Одна ты тут не выживешь. Пошли ко мне. У меня и печка лучше, и до воды ближе. Хоть на пару шагов, но ближе! И фикус у меня есть.
   – Что? – прошептала она. – Настоящий фикус?
   – Ага. Идем, я тебе из него щей сварю.
   – Митька, спасибо... Но я не хочу. Сам свой фикус ешь.
   – Сам? Ну вот еще! – возмутился он. – Хватит тут симулировать, пошли! – он потянул ее за руку.
   – Митька, оставь...
   – И не подумаю! Ты что, сдохнуть тут хочешь? Как твоя бабка? Пошли! И чтоб я больше этих пораженческих речей не слышал!
   Он (откуда только силы взялись!) поднял Алю на руки. И понес к дверям.
   На лестнице сел на «пятую точку», устроив Алю у себя на коленях, и, придерживаясь рукой за перила, осторожно заскользил вниз – возле перил намерзло столько расплескавшейся воды, что, действительно, с лестницы можно было съезжать, как с горки.
   Внизу положил Алю на санки, укутал в одеяло и покатил.
   Аля лежала молча, глядела в ясное, солнечное зимнее небо. От голода и холода она почти ничего не соображала. В голове мелькнула лишь одна вялая, равнодушная мысль: «Глупый Митя... И чего он жилы из себя тянет? Бросил бы меня давно!»
   Она почти не помнила, как Митя привез ее к своему дому, с трудом втащил по лестнице. Не помнила, как он положил ее на широкую тахту, укутал ворохом одеял и пальто.
   – Сейчас «буржуйку» растоплю, щец сварю... У нас будет роскошная жизнь!
   Словно сквозь туман Аля слышала, как Митя принялся рубить топором шкаф, время от времени принимаясь ругаться шепотом – шкаф был дубовый, старинный, основательно сделанный. Век бы еще простоял!
   Потом сварил щи из фикуса, показавшиеся Але необыкновенно вкусными.
   – Ну, как?
   – Спасибо, Митенька...
   Кстати сказать, Митя отстриг Але ее великолепные косы, как ни жалко их было – донимали вши.
   Ночью они спали вместе, тесно прижавшись друг к другу, но в их объятиях не было ни одного намека на эротику – в эти дни в Ленинграде все спали вместе, поскольку отопление не работало, а морозы – ого-го, очень жестокие!
   Тристан и Изольда, между которыми по ночам лежал меч, и в подметки им не годились со своей рыцарской невинностью – просто такова была сейчас суровая, простая наука выживания.
   Аля и Митя были как брат и сестра. Просто два человеческих существа, в которых еще теплилась дыхание. В Мите – чуть больше, и потому он пытался согреть Алю.
   Надо сказать, у него это получилось. Они оба выжили. Дотянули до весны. А там паек еще немного увеличили, солнышко стало пригревать...
   Все это время Аля лежала, днем изредка выбираясь из комнаты на кухню. У Мити были соседи – но она их ни разу так и не видела, слышала только несколько раз глуховатые и скупые разговоры за стеной.
   Однажды Аля проснулась, потянулась – и поняла, что чувствует себя вполне сносно. Выпростала из-под одеяла тощие руки, с недоумением принялась их разглядывать. «Господи, какая я грязная!..»
   Она накинула на плечи старое пальто, взяла под мышку деревянную шайку и потащилась в общественную баню – только там можно было как следует отмыться.
   В Белозерской бане в женском отделении дуло из разбитого во время артобстрела окна, кое-как заколоченного фанерой. Аля налила в шайку горячей воды и принялась медленно, сосредоточенно мыться.
   Она так давно не видела собственного тела, что не узнавала себя. Это – она? Эти кости в прозрачной оболочке – она?!.
   Но вокруг двигались такие же тощие, костлявые тела с пустыми мешочками кожи на груди... Женщины говорили, смеялись над собственной худобой. И Аля тоже засмеялась – в первый раз после начала войны.
   ...Она вернулась в квартиру Мити отмытая, с хрустящими от чистоты короткими волосами, переоделась в платье, оставшееся от какой-то Митиной родственницы, и принялась за уборку. Солнце пробивалось сквозь пыльные, серые, заклеенные бумажными полосками окна. «Эх, помыть бы их сейчас, быстренько...»
   Аля пошла на кухню за ведром.
   Там стоял какой-то мужчина, к ней спиной – доставал с полки чайник.
   – Добрый день, – сказала Аля.
   – Что? – человек обернулся, и внезапно Аля узнала в нем Артура. Артура?.. Артур – Митин сосед?..
   Тот самый Артур?..
   Аля стояла, окаменев, прижав руки к груди, во все глаза глядя на мужчину. Он или не он? Ну да, конечно он, какие могут быть сомнения... Эти рысьи глаза, эта улыбка!
   Мужчина смотрел на нее с недоумением, потом что-то дрогнуло в его лице.
   – Аля? Вы – Аля? А я не сразу узнал... Ох, какие ж у вас были замечательные косы, Аля! – добродушно произнес Артур и принялся в энергичном рукопожатии трясти ее ладонь. – Здравствуйте, Аля. Вот и свиделись! Такая жизнь, проклятая война... Митька говорил, что у него подопечная есть, но я даже не подозревал, что это именно вы, Аля...
   Аля не в силах была и слова произнести. Стояла и смотрела на Артура.
   «Почему он улыбается? Почему он так мне обрадовался? Ах, да, он ведь не знает, что я за ним тогда следила! Он не знает, что я его подозреваю... – роились мысли в ее голове. – Он не должен знать, что я его подозреваю! Что делать, что делать?»
   – Аля, с вами все в порядке?
   – Нет, – прошептала Аля. Вероятно, от слабости и шока она на миг сошла с ума, потому что в следующее мгновение сказала: – Артур... это вы посылали сигналы фашистам? Тогда, в начале осени...
   Они были одни в доме. Он был сильней, больше, взрослей. Он мог задушить ее. Зачем ему такая опасная свидетельница?.. Свернуть ей шею, точно цыпленку! Задушить и уйти. Никто бы и не догадался – еще одна жертва блокады валяется на полу, в пустой квартире!
   Артур стоял и смотрел на Алю. И думал.
   О чем он думал? Господи, если б знать, что скрывается за его рысьим взглядом, какие намерения...
   Аля попятилась назад, схватила утюг с чьего-то стола – закоптелый, черный, тяжелый, которым не пользовались, наверное, с начала войны.
   – Аля?
   – Не подходи ко мне!
   – Аля!
   – Убью... Ты предатель, диверсант, немецкий шпион... Признавайся!
   – Аля... – он вдруг засмеялся – тихо, печально. Его смех был больше похож на плач. – Ты – тоже? Видно, все в этом городе сошли с ума, в любом подозревают шпиона...
   – Ты – не любой. Я шла за тобой. Тогда, помнишь? Была тревога, но ты не стал прятаться в убежище, ты сбежал! – задыхаясь, произнесла она, едва удерживая обеими руками утюг. – А потом я увидела зеленые цепочки... Ты указал фашистам, куда надо сбрасывать бомбы. Прямо на Бадаевские склады!
   – Ты видела это?
   – Да, видела! – крикнула она с ненавистью.
   – Прямо то, как я стреляю из ракетницы?
   Аля смешалась:
   – Нет, но... Это был пустой дом!
   – Ты в него заходила?
   – Нет, но...
   – А ты видела, как я заходил в него?
   – Видела! – закричала Аля. На самом деле она не видела того момента, как Артур заходил в заброшенный дом. В ту короткую секунду она пряталась за углом. Но какие могут быть сомнения, если Артур уже стоял перед аркой, ведущей во двор-колодец?..
   – Неправда.
   – Ты – немецкий шпион. Диверсант! Предатель!
   Артур продолжал смотреть на нее своими странными глазами. Потом вдруг сделал шаг вперед и быстро опустился на колени.
   – Ты считаешь, что я предатель? Ну, тогда убей меня, – опустив голову, глухо произнес он.
   Чугунный утюг в Алиных руках теперь дрожал над затылком Артура.
   – Это глупое недоразумение. Ошибка. Я не подавал никаких сигналов.
   – Но там никого больше не было, на той улице. Только ты и я!
   – Аля, враги могли прятаться. А я просто проходил мимо.
   – Это был ты! Почему ты не стал прятаться в бомбоубежище? – дрожа, забормотала она. – Почему? Ты торопился подать врагам знак, пока они кружатся в своих самолетах над городом... Ты ждал налета!
   – Аля, я торопился в госпиталь. Я не мог отсиживаться в подвале. Я должен был помочь раненым! Вот хочешь, сама сходи завтра в больницу имени Эрисмана, где я работаю, и спроси... Да я там днюю и ночую!
   На кухне повисла напряженная тишина. Потом Аля вздохнула и с грохотом бросила утюг обратно на стол. Она поверила Артуру. Не может же, в самом деле, человек такой быть сволочью! И сам голову подставил... Правильно она сомневалась – никакой Артур не предатель.
   Артур поднял на нее лицо. Смотрел долго, с удивлением, потом произнес:
   – Ну вот, теперь мы на «ты»...
   Внезапно завыла сирена.
   – Налет. Пойдешь в бомбоубежище?
   – Нет. Мне все равно, – покачала Аля головой. – Я Митьке вру, что хожу, а на самом деле – нет...
   – Я тоже не хожу.
   – Почему?
   – А бесполезно. Если «пятисотка» прилетит, не спасешься ни в каком бомбоубежище...
   «Пятисотками» называли фугасные бомбы весом в полтонны... Артур снова взял Алю за руку. Она вырвала руку, спрятала ее за спину.
   – Тебе и без кос хорошо, знаешь?.. – тихо произнес Артур.
   Раздался стук метронома. В осажденном Ленинграде, после сигнала тревоги, по радио передавали стук метронома – монотонный, тоскливый, жуткий звук.
   – Пожалуй, спущусь в бомбоубежище, – сказала Аля.
* * *
   ...У Бородина была квартира в новом элитном доме. Само собой, улучшенной планировки. Все в ней было красивым, удобным, окна – во всю стену!
   – Нравится? – спросил Бородин, когда в первый раз пригласил к себе Сашу.
   – Очень! – искренне ответила та. – А сколько книг...
   Она подошла к книжным полкам, стала читать названия.
   – Это все старинные, – Бородин открыл стеклянные дверцы, достал несколько томов. – Посмотри...
   Саша перелистнула несколько страниц – пожелтевших от времени, в дореволюционной орфографии, с гравюрами.
   – Боже мой, начало девятнадцатого века! – поразилась она, увидев дату в начале одной из книг. – Тогда Пушкин еще жил!
   – Милая ты моя... – ласково засмеялся Бородин и поцеловал Сашу в лоб. – Да, тогда еще был жив Пушкин. Я, Сашенька, собираю старинные книги. Это мое хобби.
   – Замечательное хобби!
   – Скупаю у букинистов все подряд... У твоих знакомых, может быть, есть старые книги? Изданные сто, пятьдесят лет назад? Сорок, тридцать лет назад?
   – Н-не знаю... У Лизы Акуловой есть какие-то журналы, начала двадцатого века...
   – Нет, журналы меня не интересуют, – Бородин пристально, ласково смотрел на Сашу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 [5] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация