А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "По ту сторону ограды" (страница 1)

   Мэри Маккомас
   По ту сторону ограды

   Эту историю рассказала мне сестра;
   ей она и посвящается

   1

   – Ма-а-а-ам! – заорала Сюзан, стоявшая у подножия узкой лестницы, и ее вопль отозвался в затылке Бонни жужжанием бормашины. – Мам! Пришла тетя Джен.
   Замечательно. День не мог начаться лучше.
   Бонни встала с колен, отряхнула пыль с джинсов, потянулась, подняла взгляд к стропилам, моля о терпении… о том единственном, чего не нашлось на чердаке у милой старой Пим. Бабушка была самой настоящей барахольщицей. «Была, есть и всегда будет», – поправила себя Бонни.
   – Бонни? – Тон сестры был жестким и требовательным, в нем, как всегда, слышалось осуждение, некоторое раздражение… однако хорошо знакомый звук ее голоса, как всегда, подействовал на Бонни успокаивающе. – Спускайся. Надо поговорить, – заявила Дженис и переключила свое внимание на племянницу, одетую в джинсы-стрейч с очень низкой талией и коротюсенький трикотажный топ: – Милая барышня, а твоя мама знает, что ты встречаешь людей в таком наряде? В твоем гардеробе есть хоть один бюстгальтер?
   У Сюзан, пятнадцатилетней дочки Бонни, имелись два старших брата, отец, бабушки, дедушки и кузены – так что Дженис была ее не единственной родственницей, поэтому девочка… не ценила ее столь же высоко, сколь Бонни.
   – Есть несколько, хотя вряд ли тебя это касается, а этот наряд мне купила мама, старая…
   – Сюзан. – Сестра и дочь, стоявшие рядом перед лестницей, ведущей на чердак, казались старой и новой версией одного и того же человека: обе высокие и худые, с короткими темными волосами – у одной некоторые пряди были искусно подкрашены серым, у другой неоново-розовым, – широко распахнутыми голубыми глазами и одинаковым гневным выражением на лицах, как бы говорящим: «Ну, сделай с ней что-нибудь!» – Будь любезна, принеси мне две бутылки воды из холодильника. Пожалуйста, – добавила Бонни, так как грозное выражение с лица дочери исчезло не сразу.
   Прекрасно понимая, что ее свобода может оказаться под угрозой, Сюзан резко повернулась, бросила возмущенный взгляд на тетку и решительно зашагала прочь.
   – Эта девчонка еще доставит тебе кучу проблем.
   – С ней все в порядке. – Бонни села на пыльную ступеньку в середине лестничного пролета и устало вздохнула. – Она просто… еще ребенок.
   – Она наглая, грубая, у нее соски видны через этот… топ – просто не знаю, как еще назвать эту тряпку, которая даже пупок ей не прикрывает.
   – Ты все говоришь правильно, но она девица легкого поведения. Она почти не жаловалась на то, что все утро ей пришлось помогать мне здесь, у Пим, и, признаться честно, я бы скорее умерла, чем допустила бы, чтобы у нее возникли те же комплексы в отношении своей фигуры, что были у меня в ее возрасте.
   – А что, по-твоему, было не так с твоим телом? – Дженис задумчиво нахмурилась, оглядывая Бонни, которая при росте сто семьдесят сантиметров имела примерно девять килограммов лишнего веса. В ее густых и блестящих рыжеватых волосах застряла паутина, вокруг серовато-зеленых глаз и на ресницах осела пыль. Сестра выглядела такой, какой и должна была, по ее мнению, выглядеть почти сорокалетняя мать троих детей, помощница учителя[1] и бывшая республиканка.
   – Ничего. В том-то и дело. Тогда с моей фигурой все было нормально. Какое-то время я была чуть выше остальных, в том числе и мальчишек, и имела грудь… небольшую, вполне приличную чашку С… но я казалась себе огромной розовой коровой в стаде белых овечек. Я всегда пыталась спрятаться, смешаться с ребятами и скрыть свои формы под одеждой. Только к двадцати пяти я поняла, что в старших классах выглядела настоящей красавицей, а в тридцать восемь, когда мои сыновья уже учились в колледже, до меня дошло, как хороша я была в тридцать.
   – И в этом виновата я?
   – Нет. Разве я говорила, что ты виновата?
   – Нет, но, судя по голосу, ты сердишься. Можно подумать, ты такая единственная, кто в подростковом возрасте считал себя страшной и уродливой. Только ты не единственная. Пока ты, бедняжка, носилась со своим ростом и пышными формами, я страдала от отцовского «орлиного» носа. Однако я была умной, поэтому, по сути, меня не замечал никто, кроме учителей и полных тупиц, до тех пор, пока один идиот в футбольной майке, мечтавший о чуде, не подошел ко мне за неделю до контрольной по геометрии, из-за которой его могли вышибить, если он ее не напишет. Естественно, именно я оказалась виновата в том, что он не сыграл в тай-брейке, где его могли бы заметить искатели талантов из колледжа, поэтому он еще четыре года жил припеваючи, прежде чем вернуться в Лисбург, чтобы продавать машины в отцовском салоне. И вот теперь, тридцать лет спустя, у него хватило наглости – ты только подумай! – отказать мне в тест-драйве на красивейшем серебристо-зеленом «Лексусе», который я мечтала получить от мужа в подарок на годовщину, и мне пришлось ждать три месяца, пока машину доставят из другого салона по специальному заказу, и… – Она отвела взгляд с таким видом, будто потеряла мысль, и привалилась к косяку. – Я всегда что-нибудь подкладывала в бюстгальтер для объема… и если кто-нибудь все же обращал на меня внимание, он даже не пытался залезть мне под юбку.
   Она выглядела такой грустной, и ее голос звучал так подавленно, что Бонни не выдержала и расхохоталась. Впервые за несколько недель она хохотала от души.
   – Ну, знаешь! – Дженис попыталась изобразить возмущение, потом пожала плечами и недовольно хмыкнула.
   Бонни прекрасно знала, что сестра любит преувеличивать и что у нее в жизни все не так уж плохо, как могло показаться.
   – Между прочим, сейчас меня больше всего волнуют волосы Сюзан, – сказала Бонни. Она испытала облегчение от того, что наконец-то смогла вслух заговорить о проблеме. – Помнишь, в детстве у нас были колечки настроения?[2] Так с ее волосами происходит почти то же самое, что с нашими кольцами. За четыре недели с того момента, как от нас ушел ее отец, их цвет изменился от синего – холодная злость до мадженты – благородный гнев, а потом до розового – сумасшедшая ярость. Боюсь, когда она дойдет до красного – дикая ненависть, у нее лопнет голова.
   Ни одна из сестер не засмеялась. Обеим было хорошо знакомо то самое взрывоопасное чувство разочарования и бессилия, о котором говорила Бонни, и это было совсем не смешно.
   – Нужно что-то делать. – Дженис произнесла это так, будто не видела в происходящем никакой проблемы.
   – Например?
   – Уговорить Джо вернуться.
   – Нет.
   – Ну, хотя бы на тот период, пока вы все не уладите. Сходите к семейному психоаналитику или к другому специалисту. Но только поживите вместе.
   – Джен, он предпочел уйти. Я его не прогоняла. И он всегда может вернуться, если захочет. Только вот умолять его вернуться я не буду ни под каким видом.
   – Это проявление симптомов менопаузы? Говорят, у женщин в этот период появляется ярко выраженная потребность в ощущении собственной независимости.
   – В независимости? – Бонни недоверчиво хмыкнула. – Нет. Нет у меня никакой менопаузы.
   – А ты уверена, что дело не в другой женщине?
   Джо Сандерсон с другой женщиной. Это значительно облегчило бы Дженис понимание ситуации: она по опыту с первым мужем знала, что такое вечно врущий, изворотливый, дрянной бабник, и знала, как с этим справляться. Но умный, обаятельный, красивый, трудолюбивый и верный мужчина, который вдруг ни с того ни с сего почувствовал неудовлетворенность жизнью – и, следовательно, своей женой, – был для нее загадкой. И тот факт, что чувства сестры к этому хорошему, честному человеку не изменились, сильно все усложнял и превращал загадку в настоящую головоломку.
   – Уверена. Нет у него другой женщины.
   Нет ничего, к чему можно было бы прицепиться, чтобы устроить склоку и разрядить обстановку… и еще меньше, чтобы найти повод выяснить отношения.
* * *
   В ушах Бонни все еще звучал стук дождевых капель, которые ветер бросал в оконное стекло в то субботнее утро четыре месяца назад – тогда еще у них с Джо не было видно явных проблем в семейной жизни, но тучи уже начали сгущаться.
   Утро выдалось холодным и мрачным, время вставать еще не пришло. Она свернулась калачиком под боком у Джо, как у пузатой печки зимой. Он всегда был таким теплым. Даже пальцы ног были у него теплыми, когда он стал гладить ее, а потом зажал ее пальцы между ступнями и принялся греть их, как ломтики хлеба в тостере. Бонни знала, что Джо еще не проснулся, когда прижался к ней и приподнял ногу, чтобы она могла просунуть свою между его ног, или когда поплотнее укрыл ее плечи и обнял. Все это повторялось сотни и сотни раз, и он редко вспоминал на следующий день, как обнимал ее.
   А еще она знала, что он будет вот так обнимать ее, что она будет чувствовать себя под надежной защитой, вечно… если только она не шевельнется и не подаст ему сигнал – в общем, сделает то, что он всегда считал сигналом к началу действий.
   По правде говоря, с этой реакцией она пыталась бороться долгие годы. Сладостный вздох, когда ощущаешь, как соприкасаются тела, когда холод находит тепло, когда одиночество встречает друга; то самое восторженное урчание от внезапного, острого пробуждения чувств; те самые безотчетные звуки; тот самый… сигнал, неизбежно превращавший восхитительное утреннее объятие в умопомрачительный секс – который, надо признаться, мог пойти в разных направлениях, в зависимости от ее настроения.
   Так уж получилось, что в то утро у нее было подходящее настроение… ну, не с самого начала, но Джо оказался очень убедительным. Его руки и губы знали все особенные места, он умел нажимать на нужные кнопочки. «Джо Сандерсон может забыть, что туалетную бумагу нужно вешать свободным концом наружу, или что нужно вернуть водительское кресло на прежнее место после того, как он поездил в моей машине, или что нужно дождаться рекламы в «Анатомии страсти», чтобы поговорить со мной, но он всегда умел заниматься любовью со своей женой во сне», – в полудреме подумала Бонни.
   Чем больше она думала об этом и чем более предсказуемыми становились его действия, тем сильнее становились ее подозрения в том, что он… занимается с ней любовью во сне. Когда он целовал ее и его губы скользили по ее шее, частичка ее сознания не была затуманена страстью, и она слушала его дыхание. Учащенное… вполне возможно, ему снятся эротические сны. И если он спит, то как ей понять, знает ли он, что занимается любовью именно с ней. Ведь это может быть с кем угодно!
   Джо спустил с ее плеч ночную сорочку и ухватил влажными губами сосок. От восторга Бонни судорожно втянула в себя воздух и тут же задалась вопросом, следует ли ей заговорить – спросить его, знает ли он, кого ласкает, попросить произнести ее имя. Однако наука настоятельно рекомендовала не будить лунатиков, и не потому, что это может грозить им сердечным приступом, а потому, что они просыпаются дезориентированными и иногда пускают в ход кулаки. Все это может оказаться правдой и в отношении спящих… партнеров по сексу, поэтому рисковать, по мнению Бонни, не стоило.
   Несколько мгновений спустя Джо вошел в нее. Бонни ладонями чувствовала, как его кожа становится горячее и покрывается потом. Стремясь к оргазму, он ускорил движения. Бонни гладила и целовала мужа и удивлялась, как так получается: вчера вечером обнаружив – в хозяйственном магазине, где он покупал запчасть для сломавшегося измельчителя пищевых отходов, – что она опять перерасходовала средства на карточке «Виза», он страшно разозлился на нее, а сегодня утром преспокойно занимается с ней любовью. «Только если он осознает, что именно со мной…» Но Джо не умел долго дуться. Он принадлежал к тому типу мужчин, которые руководствовались принципом «поругались-забыли». А вот она дулась подолгу. «И это правда», – с глубоким вздохом призналась себе Бонни. Однако она никогда не отличалась безответственным отношением к деньгам. «У нас дети, детям нужна одежда, одежда стоит денег». Да, она разбаловала их, но не специально, и даже если она портит их своим воспитанием – хотя напрямую он никогда не обвинял ее в этом, – что-либо менять уже поздно.
   – Чем, черт побери, ты занимаешься? – Бонни распахнула глаза и обнаружила, что Джо пристально смотрит на нее. Дышал он шумно и учащенно, его мужественное лицо с угловатыми чертами покраснело от напряжения. Судя по виду, он готов был кончить. – Солнышко, ты издеваешься надо мной!
   – Ой! Ты проснулся. – Она произнесла это вслух?
   В утреннем полумраке Бонни увидела, что на его лице отразилось сначала удивление, потом недоверие – возможно, и ее лицо выражало то же самое, – а потом, за мгновение до того, как он закрыл карие глаза, хмыкнул и прижался лбом к ее лбу, ирония.
   – Может, дорогая, это так выглядит… – Он сделал несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоить дыхание. – …Только я не умею заниматься этим во сне.
   – Да, конечно, нет. Я сказала глупость. Даже не знаю, зачем я это сказала…
   – У тебя совсем нет желания, да?
   – Нет, есть. Огромное. Мне очень хорошо. Я просто… меня… я… отвлеклась.
   – Отвлеклась. – Секунду он с любопытством изучал ее лицо, затем вздохнул, скатился с нее и спросил: – В какую сторону отвлеклась? На что? На рабочие проблемы? На домашние?
   – Никуда я не отвлеклась. Я была здесь. С тобой. – У Бонни совсем не было желания вести рано утром подобные разговоры, тем более при сложившихся обстоятельствах, поэтому она повернулась к мужу спиной, взбила подушку и устроилась поудобнее.
   – Мне было холодно. Захотелось прижаться к тебе.
   – Ладно. Замечательно. Тогда зачем ты дала мне понять, что хочешь заняться любовью?
   Она натянула одеяло до самого подбородка и пробормотала в подушку:
   – Я не давала.
   – Что?
   – Ничего, – так же глухо ответила она. – Извини, родной. Спи дальше.
   – Я уже проснулся, и не надо извиняться. Давай поговорим. Тогда что же ты делала?
   «О, боже!» Вот здорово. Неужели двадцати совместных лет мало, чтобы научиться понимать: безотчетное урчание не является сигналом к началу сексуальных действий!
   Выражаясь фигурально.
   – Я… – Бонни откинула одеяло и легла на спину вполоборота к Джо. – Я ничего не делала.
   – Что ты не делала?
   – Я не давала тебе понять, что хочу заняться сексом. Я громко заурчала от удовольствия. Мне было холодно, а у тебя под боком тепло, я уютно устроилась и замурлыкала. Этот звук был неосознанным. Я так же мурлычу, когда ем мороженое. Или когда принимаю ванну с пеной. Или когда обнимаю Сюзан и мальчиков. Или когда делаю первый глоток холодного пива. Это не значит, что я хочу заниматься сексом. Такие звуки издает человек, когда ему хорошо, или когда он ест что-то вкусное, или… или занимается чем-то приятным, например, сексом. Но это не значит, что я хочу секса.
   Бонни наблюдала, как Джо разглядывает потолок, и ждала, пока он сделает неизбежные выводы.
   – Ты хочешь сказать мне, что все эти годы я считал, будто ты хочешь заниматься со мной сексом, а на самом деле ты ничего не хотела?
   – Нет. Мне нравится заниматься с тобой любовью. И ты сам знаешь, что мне это нравится. И когда у меня нет настроения, я говорю тебе, что устала, или что неважно себя чувствую, или еще что-нибудь. Разве не так? – Джо кивнул. – Я лишь пытаюсь объяснить тебе, что в большинстве случаев, когда я издаю этот звук, это урчание, я просто… издаю этот звук. И ничего не могу с этим поделать.
   – А почему ты никогда ничего не говорила?
   Бонни пожала плечами:
   – Сначала потому, что думала, что заняться сексом хочешь ты, и мне это нравилось – честное слово, очень, – а потом, через несколько лет, обнаружила, что, если издам этот звук, то смогу получить твои такие уютные объятия без всяких любовных заморочек. И тогда уже поздно было что-то говорить…
   – Любовных заморочек?
   – Ты отлично понимаешь, что я имею в виду.
   – Кажется, начинаю понимать.
   – Прекрати. У нас с тобой бурная сексуальная жизнь, ты это хорошо знаешь, иначе ты сейчас не остановился бы. Ты смог определить, что у меня нет желания, и остановился. Как часто такое случалось?
   – Откуда мне знать, может, ты сразу просыпалась и ловко притворялась?
   – Я когда-нибудь обманывала тебя?
   – Не знаю.
   – Нет, не обманывала. Я кое о чем умалчивала… ради тебя же, но я никогда не лгала тебе прямо в глаза. – Бонни повернулась на бок, чтобы видеть его лицо. – Ты веришь мне?
   – Может быть.
   – Теперь я говорю тебе прямо, что мне пришлось сымитировать оргазм раз… восемь за всю нашу совместную жизнь. Ты очень хорош в постели, – добавила она в качестве шоколадной глазури.
   Однако, как выяснилось, страсть Джо к сладкому еще не проснулась. Он приподнялся на локте. Им владело скорее любопытство, чем оскорбленное самолюбие.
   – И когда были эти восемь раз?
   – Ох, – простонала Бонни. – Не мучай меня. Не помню. Я… Вот, вспомнила. Оба раза, когда ты ездил на рыбалку с Грегом Моррисом и возвращался загорелым, поддатым и, к несчастью, полным вожделения. Ты кончал до того, как успевал повалить меня на кровать, и мне приходилось делать вид, будто я тоже кончила, а потом ты поворачивался на бок, засыпал и оставлял меня в одиночестве.
   Он прищурился, углубившись в воспоминания.
   – А остальные шесть?
   – Не знаю. И… и дело не в этом. Между прочим, я уже забыла, в чем дело. Так в чем дело?
   – В том, что, как может оказаться, я знаю тебя совсем не так хорошо, как считал.
   – Да? Как же. В общем… – А что можно сказать? Она вышла замуж в июне, через месяц после окончания школы имени Роберта Ф. Кеннеди. Джо был старше на целый год – ему исполнилось девятнадцать, когда они поженились. Насколько хорошо два человека могут узнать друг друга за двадцать лет жизни бок о бок? Интересно, другие пары тоже обсуждают все, что приходит им в голову? И как часто им дозволяется менять свои взгляды? Как получается, что то, на что она не обращала особого внимания в самом начале их совместной жизни, в последние восемь лет иногда доводит ее до бешенства? И почему смысл брака заключается в том, чтобы верить, будто они настолько хорошо знают друг друга, что каждый может предугадать реакцию другого? Кстати, она не единственная, кто временами позволяет себе некоторую скрытность. – Да, а как насчет моей мясной запеканки с грибным соусом – ведь ты люто ненавидел ее многие годы, прежде чем сообщил об этом?
   – Нельзя сравнивать запеканку и секс.
   – Очень даже можно. Это одно и то же. Я изо всех сил стараюсь приготовить что-нибудь сногсшибательное на ужин, ты это ешь и хвалишь, а через много лет заявляешь Сюзан, что всегда «тащился» от запеканки, которую готовила твоя мать, и что она списала рецепт с коробки овсяных хлопьев.
   – Грибы безвкусны.
   – Тогда почему ты не сказал мне об этом прямо? Зачем хвалил и давился?
   – Потому что ты не любишь готовить, а ради меня шла на все хлопоты, с которыми было связано приготовление этой самой запеканки. Вот я ее и ел.
   Бонни вздохнула, громко и раздраженно.
   – Ты никогда не задумывался над тем, что раз уж я взялась за готовку, то предпочла бы потратить силы на твое любимое блюдо, а не на нечто, от чего тебя едва ли не тошнит? Во всяком случае, мне всегда доставлял удовольствие секс, о котором я тебя не просила.
   Они внимательно смотрели друг на друга, пока Джо не потянулся к Бонни и не поцеловал ее в переносицу. Затем он откинулся на подушку и закрыл глаза. Однако он не заснул. Бонни сквозь шумный вихрь вопросов, образовавшихся у нее в голове, словно слышала, как крутятся шестеренки у него в мозгу. Что все это значит? Их брак в опасности? Джо оскорблен в своих чувствах? Что было бы правильнее – сразу выяснить отношения или пустить все на самотек, теша себя надеждой, что все рассосется само собой? Почему ей пришлось объясняться насчет своего урчания? И что теперь у них будет сигналом?
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация