А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Похождения зубного врача" (страница 1)

   Александр Володин
   Похождения зубного врача

   Райздрав помещался в белом доме, который возбуждал мысли о покое и выздоровлении или о несерьезной болезни, когда ты лежишь на белой постели и посматриваешь в окно.
   Чесноков оставил чемодан у секретарши и вошел в кабинет заведующего.
   Заведующий производил впечатление симпатичного, простого и способного человека. Он посмотрел доброжелательно, еще не зная, зачем тот пришел.
   – Здравствуйте, моя фамилия Чесноков.
   Заведующий обрадовался:
   – Наконец-то! Здравствуйте. Что с вами стряслось?
   – Я задержался, – уклончиво ответил Чесноков.

   На следующее утро Чесноков проснулся рано. Он нажал кнопку будильника, чтобы не звонил, поднялся и присел к окну.
   На улице было солнечно и пусто.
   Он достал плоскогубцы из чемодана, походил по комнате, нашел крепко вбитый гвоздь и быстро вытащил его. Положил этот гвоздь на стол, еще походил вдоль стен и вытащил из дверного косяка шуруп. И тоже положил на стол. Затем он вынул гвоздь из стула, но, так как стул после этого стал шататься, он теми же плоскогубцами вбил гвоздь обратно.
   Он сунул плоскогубцы в карман, снова присел к окну и начал писать письмо.
   «Здравствуй, Женя! Итак, я приехал. Через полчаса мне уже идти на работу, а я не могу…».
   Он не стал дописывать письмо и начал одеваться, не спеша, как человек, знающий, что ничего хорошего его впереди не ждет.
   Одевшись, он вышел на улицу и зашагал по ней, глядя то направо, то налево.
   В нашем городе люди ходят по улицам медленней, чем в Москве, медленней, чем в Ростове, примерно так, как в Костроме или Кинешме. Третий век, не спеша, прошел по его улицам, и теперь здесь все о чем-нибудь напоминает. Здесь есть дома каменной кладки восемнадцатого столетия, есть улочки, особняки и парки, напоминающие о купечестве разных гильдий, о студенческих вечеринках, о декадентских стихах, здесь непременно когда-то жил и работал А.Н. Островский или А.П. Чехов – вот в этой беседке он любил сидеть. Город с бывшими торговыми рядами, с новыми стандартными домами, с бывшей главной площадью, которая начинается солидно, но сразу же катится вниз к реке, и с новой центральной площадью, которая просторней и пустынней, чем старая, и рассчитана на толпы новых поколений.
   На городскую поликлинику Чесноков набрел неожиданно, оробел и повернул назад. Потом остановился, поглядел на нее словно бы от нечего делать, как посторонний.
   Поликлиника находится у нас в старом особняке с двумя полногрудыми девами, которые, кажется, специально высунулись из стены, чтобы внушать посетителям уважение к здоровью.
   Чесноков зашел внутрь, на всякий случай держась так, будто попал сюда случайно. В коридоре он миновал немногочисленных больных, которые сидели в ожидании у разных кабинетов, и остановился перед кабинетом зубного врача.
   Дверь была отворена. У зубоврачебного кресла стоял приземистый пожилой человек, похожий на такелажника с гуманитарным образованием. Он весь был словно сплюснут сверху, чтобы таскать тяжести, а глаза смотрели ясно и умно. Голос у него был приспособлен, чтобы орать с палубы на пристань, но он говорил тихо.
   – Потерпите, – сказал врач и включил бормашину. Чесноков, страдая за больного, поморщился. Отпуская своего пациента, врач заметил Чеснокова, обрадовался и вышел в коридор.
   – Здравствуйте, – сказал он радушно. – Заходите.
   – Я? – испугался Чесноков.
   Врач рассмеялся, протянул руку и представился:
   – Рубахин.
   Чесноков пожал протянутую руку и сказал:
   – Вы, наверно, ошибаетесь…
   – Нет, я не ошибаюсь, – засмеялся Рубахин. – Привыкайте к тому, что в нашем городе все всем известно.
   Он продолжал посмеиваться удивлению Чеснокова, тот тоже вежливо посмеялся в ответ и вошел в кабинет. Здесь стояло еще одно кресло, около него, так же как и возле первого, – бормашина, стеклянный шкаф и столик.
   – Вот это ваше рабочее место, вот это ваш инструмент, халат, а вот это ваша тетрадь для записей. Акклиматизируйтесь и приступайте.
   – Приступим, – вяло согласился Чесноков и надел халат.
   Рубахин открыл дверь и пригласил больных.
   – Прошу вас. Два человека.
   В кабинет вошли рослый мужчина и решительный мальчик, которого мама в двери погладила по голове.
   Мальчика Рубахин поманил к своему креслу. Мальчик сел, но сразу же крепко стиснул зубы, с тем чтобы ни в коем случае их не разжимать.
   Мужчина, стараясь не нарушать покой и порядок кабинета, уселся в кресло Чеснокова. Лицо его приняло достойное выражение, словно он собирался фотографироваться.
   – Так, – сказал Чесноков и опустил кресло. Затем он повернул лампу, снова приподнял кресло и еще поправил свет.
   Чтобы не смущать его, Рубахин отвернулся и занялся мальчиком.
   Новый врач вел себя странно. Он словно бы только и думал, как оттянуть время. Помыл и вытер руки, подошел к шкафу, приоткрыл и закрыл его и вернулся к пациенту.
   – Так, прошу вас… Ясно, надо удалять. Разрешите, я проверю остальные… Очень хорошие зубы. А этот – да, этот придется удалить.
   – Только знаете, доктор, – сказал пациент, – мне не надо замораживать, я не люблю.
   – Как не надо? – смешался Чесноков и пошел снова мыть руки. – Всегда лучше обезболить.
   Но пациент стоял на своем.
   – Лучше уж я сейчас потерплю, зато потом сразу пройдет.
   – Раз больной просит сам, – вмешался Рубахин, – можно и не обезболивать, тем лучше…
   Он подошел к Чеснокову, слегка подтолкнул его к столику.
   Чесноков взял щипцы.
   – Ну и правильно, и чего же тут думать! – ободрил Рубахин и повернул его к креслу.
   – Виноват, минутку, – сказал Чесноков и хотел снова отойти, но Рубахин придержал его сзади и не пустил.
   – Чего уж там, – сказал он, – давайте мы его пока удалим, а потом уж…
   Вот тогда это и произошло. Чесноков наклонился к больному и выпрямился в странном изнеможении, держа в щипцах удаленный зуб.
   Больной, не закрывая рта, недоверчиво косился на него.
   – Все, – сказал Чесноков.
   – Уже? – спросил больной.
   – Уже.
   – Ха!..
   – Что?
   – А я и не почувствовал.
   – Ну уж не говорите, – не поверил Чесноков.
   – Нет, я, знаете, вообще ничего не почувствовал, – все больше удивлялся больной. – Очень удачно, очень.
   – Вот и все в порядке, – сказал Рубахин.
   Больной поднялся и вышел из кабинета, посмеиваясь и крутя головой. Чесноков нагнал его и спросил еще раз:
   – Нет, вы действительно ничего не почувствовали? Я интересуюсь, потому что это очень странно, этого не может быть.
   – Медицина! – сказал больной и, обращаясь к очереди, посоветовал: – Главное, это не надо обезболивать. Раз! И готово.
   Чесноков вместе с ним вышел на улицу. Здесь он сердечно пожал больному руку и стоял, глядя ему вслед, и халат его развевался на ветру.
   Из двери выбежал Рубахин:
   – Сергей Петрович, вас ждут!
   Когда они вернулись в кабинет, в кресле Чеснокова уже сидела женщина.
   – Я сейчас, мальчик, подожди еще немножко, – сказал Рубахин своему пациенту и на всякий случай опять занял место за спиной Чеснокова.
   – Тогда уж мне тоже не надо делать укола, – попросила женщина. – А то я укола боюсь.
   Чесноков опять упал духом и взглянул на Рубахина.
   – Может быть, все-таки лучше обезболим? – сказал Рубахин.
   – А впрочем, – перебил его Чесноков и взял со столика щипцы.
   Он сосредоточился и на минуту стал равнодушен ко всему на свете, кроме сидевшей перед ним женщины. Лицо его было спокойно, и только глаза возбуждены и даже, казалось, веселы. Он наклонил голову, сделал незаметное движение и сказал:
   – Все.
   – А зуб? – спросила женщина.
   – Вот он.
   – Что же я мучилась! – воскликнула она.
   – Следующий, – волнуясь, позвал Чесноков.
   – Видал? – сказал Рубахин своему мальчику, который сидел, по-прежнему стиснув зубы.
   Мальчик покачал толовой.
   – Что же, я так и буду стоять над тобой целый день?
   Мальчик молчал.
   Следующим пациентом Чеснокова был я. Мою первую встречу с ним я запомнил навсегда. Он стоял над креслом, в котором я сидел с разинутым ртом.
   – Все, можете идти, – сказал он мне.
   Я не сразу понял его.
   – Как, уже?
   – Следующий, – сказал Чесноков.
   Он уже не смотрел на меня. Он не совсем понимал, что происходит, но сердце у него колотилось медленно и весело.
   Мне надо было уйти, чтобы не мешать ему, а я не мог.
   Я остановился в дверях и смотрел.
   В кресло усаживался следующий, а Чесноков подошел тем временем к мальчику, который, стиснув зубы, сидел перед Рубахиным, и сказал:
   – Ну-ка!
   Мальчик поспешно открыл рот.
   Чесноков наклонился, одновременно прихватив со столика щипцы, и через мгновение сказал:
   – Иди к маме.
   Рубахин смотрел на него молча. Он немного испугался. Но затем преодолел свою робость, вздохнул и обнял Чеснокова.
   Вечером он вел Чеснокова по городу, знакомя с ним всех, кого считал того достойным. Едва ли не первым Рубахин познакомил с ним меня.
   – Это наш учитель. А это наш новый зубной врач, новое пополнение. А какой это врач – скажу лишь одно: я за свою практику такого еще не видел.
   – Бросьте вы! – отбивался Чесноков.
   – А что он может мне сказать нового, – и я показал Рубахину то место, где прежде был зуб, – когда я сам свидетель! Жаль, что я не сохранил этот зуб на память.
   – Что, совсем не было больно, в буквальном смысле слова? – недоверчиво спросил Чесноков.
   – Абсолютно.
   Чесноков засмеялся. Он был в том настроении, какое наступает после долгого уныния. Все страхи и беды вдруг остались позади, судьба повернулась – и как! В эту минуту ему нравилось все, ему казалось, что и он симпатичен всем. После долгого молчания, когда ни с кем нельзя было поделиться, ему хотелось рассказывать о том, что его мучило прежде. Теперь уже нечего было стыдиться, напротив: чем хуже было прежде, тем удивительнее казалось то, что произошло с ним сейчас…
   – Если бы вы знали, в каком жутком настроении я сюда ехал! Теперь я могу рассказать. Я вообще впечатлительный человек, а в училище на выпускном зачете со мной произошел убийственный случай: я сломал человеку зуб, и преподаватель у меня на глазах вынужден был выдалбливать корень!
   – А вот и Ласточкина, – обрадовался Рубахин. – Познакомьтесь.
   Ласточкина – тоже наш зубной врач – полная, крепенькая женщина из резиновых округлостей, в меру надутых изнутри. Вид у нее оживленный и задорный, и мягко вздернутый нос, и ямочки на щеках, и очень блестящие черные глаза. Она любит похохотать, все время клубится папиросным дымом – активная, целеустремленная, оживленная. Ее хватает и на кокетство с мужчинами, и на работу в поликлинике, и на исполнение многих общественных обязанностей, и на неофициальную практику дома – она принимает больных по рекомендациям.
   – Вот теперь наш коллектив в полном составе, – сказал Рубахин.
   Но, видимо, начатая история волновала Чеснокова, он сказал, обращаясь к Ласточкиной:
   – Я тут рассказываю, как я сломал корень. Это была молоденькая девушка, я ее знал. Она стеснялась плакать. По щекам катились слезы, но она молчала… Скажете – случай, надо бы забыть, а впредь работать осторожней. А я не мог этого забыть! Я стал бояться подходить к зубоврачебному креслу, я стал бояться, что причиню кому-то боль, я вообще не мог больше смотреть, как удаляют зубы!..
   Этот человек был чем-то необыкновенно привлекателен для меня. Поэтому, увидев дочь, которая шла, помахивая портфелем, из техникума, я позвал ее:
   – Маша, пойдем-ка с нами.
   Она подошла.
   – Вот с кем вы должны познакомиться, – сказал Рубахин Чеснокову. – Это Маша, она сочиняет песни, сама придумывает слова, сама придумывает музыку, сама себе аккомпанирует и поет. А это наш новый зубной врач, который…
   – Я знаю, мне папа говорил. Я соберусь с духом, тоже как-нибудь к вам приду.
   – Буду счастлив, – сказал Чесноков. – Я тут вспоминал, как я получал диплом… Получаю диплом и направление, но понимаю, что не могу работать! Сегодня утром я не хотел идти на работу!.. Нет, это действительно чудо, я просто не могу это расценить иначе.
   Вечером у нас все ходят по береговой аллее. Под руку, не спеша, одни в одну сторону, другие – в другую. Здесь городские новости утверждаются, опровергаются и обретают свой истинный вес.
   В этот вечер движение то и дело нарушалось. Дневные пациенты излагали свои впечатления о новом враче. Вокруг каждого концентрировались слушатели, переходя от одного очевидца к другому.
   Рассказывал первый пациент Чеснокова, разъясняла женщина, которая боится уколов, а мальчик – его специально привел сюда папа – показывал всем желающим дырку во рту.
   Дочь моя стояла в студенческой компании, прислонясь к бревенчатым перилам, и напевала под гитару свою новую песенку про зубного врача.

(Какие песни поет моя дочь?
Как я могу это объяснить…
Если бы их пела незнакомая девушка
Или незнакомая женщина в незнакомой компании,
Я бы слушал и слушал,
Я бы вспоминал свою жизнь,
Еще одна строчка – еще одно воспоминание,
И все они говорят: живи! живи!
И постарайся быть счастливым,
Потому что другой жизни
Не будет!..)

   Скоро Чеснокова знал весь город. Когда он шел по главной улице, с ним здоровался чуть ли не каждый встречный. Девушки, пройдя мимо, оглядывались на него. Пожилые горожане уважительно приподнимали кепки. И он торопился ответить на все приветствия, опасаясь кого-нибудь обидеть невниманием.
   Эта неожиданная слава волновала его и поражала каждый день заново. Он стал веселым, открытым, счастливым человеком. Если он проходил мимо Дома культуры, его останавливали и уговаривали зайти. Его усаживали поблизости от сцены, и соседи по ряду привставали, улыбались и здоровались с ним. Он присутствовал на третьих турах городской и сельской самодеятельности. Ему уже случалось сидеть в президиумах во время торжественных собраний.
   Он полюбил ходить в гости, на вечеринки. Кто-нибудь непременно провозглашал тост за него, а он смущался и возражал, но тоже чокался и выпивал свою рюмку. Как многие счастливые люди, он стал невнимательным. Он и не заметил, как Рубахин решил покинуть этот город.
   Рубахин шел, засунув руки в карманы пиджака и глядя перед собой на тротуар, чтобы ни с кем не здороваться и не разговаривать.
   Маша все же остановила его.
   – Яков Васильевич, это правда, что вы от нас уезжаете? – Она спросила это весело, потому что переезды и даже вести о чьих-то переездах с детства нас увлекают.
   Рубахину не хотелось объясняться, и он ответил:
   – Уезжаю.
   – Что же это так! Жили-жили – и вдруг…
   – Вот так, – развел руками Рубахин. – Складываются обстоятельства.
   – Когда же вы едете, мы хоть вас проводим!
   – Еще не знаю, билета нет. Но я вам сообщу… – Приподняв кепку, Рубахин снова сунул руки в карманы пиджака и зашагал дальше.
   Он поднялся на крыльцо, постучал в дверь и в ожидании стоял, глядя на свои ботинки.
   – Кто? – спросил голос Чеснокова.
   – Я, – отозвался Рубахин.
   Чесноков открыл, обрадовался и даже обнял его. Рубахин быстро закивал головой, похлопал Чеснокова по спине и прошел в комнату.
   – Посоветуйте мне, что делать, – говорил Чесноков, прибираясь в комнате. – Я обалдел от знакомых, полузнакомых и малознакомых людей! То и дело я их путаю: сегодня спрашиваю одного, как дела с квартирой, а это, оказывается, не тот, у которого квартира, а тот, у которого близнецы…
   Чесноков засмеялся, но Рубахин укорил его:
   – Вас любят, это естественно, этим надо дорожить.
   – Нет, я дорожу! Но я просто не привык… Когда говорят в глаза комплименты, я не знаю, что делать. Молчать и ухмыляться?
   – Не мешало бы вам жениться, – сказал Рубахин.
   Он испытывал неловкость, касаясь деликатного вопроса, но все же сказал, потому что это было нужно:
   – И надо подать заявление на квартиру. Раз вы не подаете, значит, вам не нужно. Напишите сейчас. Я посижу, а вы напишите. Вот вам ручка, вот у вас бумага. Сверху – кому: председателю горисполкома.
   – Это правда, что вы уезжаете? – спросил вдруг Чесноков.
   – Разве я вам не говорил? – удивился Рубахин. – Пишите, пишите.
   – Пишу. Зачем вы уезжаете? Неужели в Кинешме настолько лучше условия, чем у нас?
   – Лучше, – сказал Рубахин. – Ну что там у вас? Предоставить мне…

   Утром обнаружилось, что Рубахин не явился на работу.
   Крутя в пальцах и покусывая папироску, в кабинет вошла Ласточкина.
   – Ну вот, Рубахин уехал, – сказала она, не глядя на Чеснокова. – Уехал ночью, никому ни слова не сказал. Сорок лет жил в городе! Довели старика…
   – Кто довел? Что случилось? – Чесноков растерялся.
   – А вам и невдомек? Прелестно.
   – Я не понимаю, даю вам честное слово. Я просто думал, что ему действительно так удобней. Почему я должен был ему не верить!
   – Значит, все в порядке? – издевательски улыбнулась Ласточкина. – Да вы мудрец.
   – В чем дело? – бледнея, официально спросил Чесноков.
   – Действительно, почему-то удобно совершить подлость и неудобно сказать об этом в лицо, – усмехнулась Ласточкина. – Давайте-ка лучше начинать прием.
   Она выглянула в коридор – там вдоль стены уже сидели больные, в основном, как бывает по утрам, женщины.
   – Чья очередь? – спросила она.
   – А я к доктору Чеснокову, – быстро сказала молодая женщина.
   – Кто следующий?
   Мужчина, потрепанный бессонной ночью, смущаясь, сказал:
   – У меня, собственно, тоже договоренность.
   Взглянув на женщину, которая сидела, держась за щеку и отвернувшись, словно не слышит, Ласточкина вернулась в кабинет, уселась в свое зубоврачебное кресло и достала книгу.
   Чесноков стоял у шкафа, к которому подошел, видимо, чтобы достать инструмент. Но он забыл об этом и просто стоял.
   – Там очередь, надо что-то предпринять, – сказала Ласточкина.
   – Да-да, – заторопился Чесноков. – А у меня, как назло, какая-то трясучка, наверно, заболеваю…
   Он отворил дверь, и молодая пациентка вошла в кабинет. Она села в кресло и зорко глядела на доктора, затем осмотрела и весь кабинет, чтобы потом можно было рассказать. Чесноков опустил спинку кресла. Девушка засмеялась.
   – Откройте, пожалуйста.
   От волнения она не сразу поняла его.
   – Что?
   И открыла рот как можно шире, по-прежнему внимательно глядя на доктора.
   Чесноков направил свет, взял металлическое зеркальце.
   – Что же так, – расстроился он. – Надо было лечить. А теперь придется удалять.
   – А я вообще не люблю лечить. Вырвала – и забыла. Девушка снова открыла рот, пристально следя за доктором.
   И все же не уследила.
   – Можете идти, – сказал он. – Часика два не надо есть и пить.
   – Уже?.. А где?..
   – Вот он.
   – Можно, я его возьму?..
   Она завернула свой зуб в приготовленный платок и за неимением аудитории показала Ласточкиной:
   – Ничего, ну ничего не почувствовала!
   – Попросите, пожалуйста, следующего, – сказал ей Чесноков.
   Она выскочила в дверь.
   В кабинет вошел следующий пациент и, с любопытством глядя на Чеснокова, стал устраиваться в кресле.
   …Несмотря на упомянутые переживания, Чесноков по-прежнему был одним из самых общительных и веселых жителей нашего города.
   Ласточкина была по-прежнему активна и клубилась папиросным дымом, но теперь, когда профессиональная ее деятельность сократилась – пациенты не приходили даже домой, – она все свои силы устремила на заботы общественные. Впрочем, она оставляла за собой право считать, что это область более значительная и доступная не всем.
   – Должен же кто-то заниматься и этим, – говорила она, живо блестя глазами и разбираясь в протоколах.
   Если же ее спрашивали: «Ну как там Чесноков, это правда, что о нем говорят?», – она смешно поднимала бровь в знак некоторой иронии по этому поводу.
   – Я, наверно, необъективна. Я вообще скоро уберусь из этого города, как Рубахин.
   – Что вы говорите! – восклицал посетитель.
   И она, озабоченно стряхивая пепел, поясняла уже серьезно:
   – Что делать, видно, нам с ним тоже не сработаться…

   Однажды, забавы ради катаясь на парковой карусели, Чесноков заметил, что поодаль на скамье сидит Ласточкина. Она сидела странно, словно вот-вот собиралась уйти. Совершая новый круг, Чесноков опять задержал на ней взгляд. Она была, видимо, в таком настроении, когда все равно, видит тебя кто-нибудь или нет.
   Когда карусель остановилась, Чесноков слез с верблюда и подошел к ней. Она посмотрела на него рассеянно.
   – Людмила Ивановна, я слышал, что вы собираетесь уезжать из нашего города. Это правда? – спросил он и присел рядом.
   Она продолжала смотреть, словно не понимая, что ему нужно, и ожидая, когда он уйдет. Но он не уходил и ждал ответа.
   – Ну уезжаю, какое это имеет значение, – сказала она и отвернулась.
   – Людмила Ивановна, я прошу вас, не уезжайте. Не надо уезжать.
   Она не отвечала. Разговор был ненужным и бессмысленным.
   – Я знаю, вы меня не любите, – сказал Чесноков. – Вам кажется, что я самодовольный человек. Это неправда! Вы думаете, для меня это так легко прошло – история с Рубахиным. Просто я не дал себе воли это переживать. Я бы пропал. Я самоед, я бы съел себя живьем!
Чтение онлайн



[1] 2 3 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация