А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Военно-эротический роман и другие истории" (страница 7)

   * * *

   Ах, осень, ах, голубушка моя…
   Это был не просто ворох кленовых листьев, а искусно подобранный букет, в котором переливалась вся палитра осени. Просторный госпитальный двор был полон опавшими листьями. Они шуршали под ногами и громоздились в кучах, куда по субботам сгребал их технический персонал. Но букет в руках Дзинтры был особенным, будто взятый из какой-то другой, более нарядной осени.
   – Отчего они такие нарядные? – спросил, улыбаясь, Мартын.
   – Тебе нравится? Я их погладила утюжком.
   Так славно сказала, итак старательно произнесла ласкательное слово!
   – У тебя есть латышско-русский словарь? – спросил Мартын.
   – Обязательно. А почему ты спрашиваешь?
   – «Утюжок» специально вычитала?
   – Ты такой догадливый!
   «Все, – подумал Мартын. – Лучше ничего не бывает в жизни. Ничего другого и не надо». Он попросил:
   – Спой.
   Они сидели на садовой скамейке, полуобернувшись друг к другу. Вечернее солнце пригревало спины. Их причудливо увеличенные тени лежали на некошеном газоне. Дзинтра не удивилась просьбе. Только спросила:
   – Ту самую?
   Мартын кивнул. Она принялась напевать вполголоса латышскую песенку. Он слушал, прикрыв глаза. Потом она спросила:
   – Тебя навещают твои товарищи?
   – Откуда? Корабль в море все время. Один раз замполит приходил, но это так, по долгу службы.
   – А жена?
   – Жена была пару раз. Но она уехала. У нее кончился отпуск.
   Помолчали.
   – Марис Путрайм наведывается. Гостинцы приносит, как ребенку.
   Дзинтра усмехнулась:
   – Еще бы! Ты спас его. Он тебя чуть не убил, а ты его спас, отказался от обвинения. Зачем ты его спас? Ты его пожалел?
   – А тебе его не жалко?
   – Мне жалко тебя.
   – Знаешь, приходили ко мне его родители. Их было, действительно, жалко.
   – Знаю, знаю.
   – Я, ведь, почти побывал по ту сторону жизни. Возвращаясь из забвения, я неторопливо думал. Я ведь тоже вел себя дерзко. И дерзко бил. И потом у меня было время поставить себя на его место. Приезжает чужой парень, говорит на чужом языке. Наводит свои порядки. А человек – самбист. Смотреть должен? Я бы на его месте тоже… Посадили бы его на десять лет. Жизнь загублена. Кому лучше? Или латыши стали бы лучше относиться к русским?
   – Вот ты какой! – удивилась Дзинтра. – Я и не знала!
   – И еще я подумал: ведь ты спасла меня любовью. И во мне живет любовь. И нет ненависти.
   Тут глаза Дзинтры повлажнели. Да что там – «повлажнели»! Крупные слезы омыли ее глаза и потекли по щекам.
   – Я очень сильно люблю тебя, – прошептала она. Нечеловечески. Как инопланетянка.
   – Я тоже люблю тебя нечеловечески! – заявил потрясенный артиллерист.
   – Давай я украду тебя из госпиталя в субботу, – предложила девушка.
   – Давай! В воскресенье все равно спячка. Ни процедур, ничего.
   Он подумал.
   – Привези плащ какой-нибудь твоего отца и любые брюки. Можно – спортивные, чтоб натянуть сверх пижамы.
   – О-кей! – лихо откозырнула Дзинтра – А как же ты выйдешь за территорию? Не через забор же!
   – Через забор, конечно, не солидно. Я со сторожем договорюсь.
   А ты о такси позаботься.
   Зачем? – удивилась Дзинтра. – Я с отцом договорюсь. Мы с ним приедем на «Запорожце». – Она засмеялась:
   – Ты со сторожем, а я – с отцом.
   – Добро! – на морской манер ответил мамонт нарезной артиллерии. Тихое веселье разлилось по его, возбуждая внутренние силы не хуже, чем введенная внутривенно глюкоза. Он медленно возвращался в палату, неся роскошный букет отутюженных осенних листьев. Он нес их осторожно, словно сосуд, наполненный драгоценный влагой. Словно боялся расплескать переполнявшее его чувство.

   Желтый, как осенний лист, «Запорожец» подкатил к госпитальным воротам. В проходной сквозь захватанное стекло наблюдалась фигура сторожа. Из «Запорожца» выбралась девушка с большой тряпичной сумкой. Она с удивлением заметила, что сторож был одет в госпитальную пижаму. И стоял, широко расставив ноги и выпятив грудь, совсем, как милый ее сердцу Мартын. Да, он стоял совсем, как Мартын, потому что это и был не кто иной, как Мартын Зайцев, артиллерист эскадренного миноносца «Озаренный».
   – Мартын, ты что тут делаешь?
   – Сторожу госпиталь, – с важным видом ответил выздоравливающий Мартын.
   – А сторож?
   – А сторож побежал за бутылкой. Он без нее тоскует.
   – А как же… Мы, вот, приехали с отцом.
   – Подожди немножко. Я же не могу бросить пост. – Он кивнул на сумку. – Это одежда?
   – Да-да. Одежда.
   – Оставь ее. Я сейчас переоденусь, а ты подожди в машине.
   – А он тебя выпустит?
   – Кто? Сторож?
   – Сторож.
   – А как же! Бутылка же за мой счет!
   – Ах, Мартын! – засмеялась Дзинтра.
   – Ах, Дзинтра, – тихо сказал Мартын.
   Тем временем и сторож не замедлил явиться. Он скромно протянул Мартыну полиэтиленовый пакет с булькающим продуктом. Мартын отвел его руку:
   – Оставь себе.
   – Всю что ли?
   – Всю – ответил Мартын, натягивая плащ поверх госпитальной пижамы.
   – Ну, ты даешь, командир! – восхитился сторож.
   – Смотри, на вахте не напивайся, – посоветовал Мартын, покидая помещение.
   – А где же? – ворчливо заметил сторож. – Дома что ли? Так дома баба не даст.
   Но Мартын Зайцев этого уже не слышал.
   Имант, отец Дзинтры, широко улыбаясь, с чувством пожал Мартыну руку и усадил в машине рядом с собой. Вел себя, как настоящий тесть по отношении к настоящему зятю. Это было странно. Ведь, Мартын, что ни говори, соблазнил его дочку, будучи женатым человеком. Но ни в машине, ни потом, за ужином, вопрос этот не только не поднимался, но как бы даже и не существовал – ни в каком намеке на определенную двусмысленность положения. Ехали, между тем, не молча, говорили о всякой всячине: о погоде, о недавнем шторме, о погибшем траулере. В газетах ничего об этом траулере не сообщалось, а он погиб, и люди погибли, рыбаки. И о певице Нехаме Лифшицайте, которая, нате вам, взяла и уехала в Израиль. Что ей в Латвии не пелось в Риге? И только один раз, после паузы, Имант сказал:
   – Все же ты молодец, Мартын, что не стал сажать этого паршивца. Это великодушно.

   Несколько букетов из сухих листьев украшали комнату. Все дело было в оттенках. Красная ржавчина, бронза, охра и ультрамарин плавно перетекали одно в другое.
   – Экибана? – улыбнулся Мартын.
   – Ну, что ты! Это просто… просто… гаммы на пианино. Гаммы осени. Я люблю осень. У Яниса Райниса… Знаешь Яниса Райниса? Мартын покраснел, напрягая память. Что-то было в школе, в десятом классе… Литература народов СССР… Чуть не бухнул: «Это поэт народов СССР». Спасла сообразительность:
   – Латышский поэт, да?
   – Да. У него есть такие строчки… По-русски будет примерно так: «Ах, осень, ах, моя голубушка, вы слишком увлеклись переселеньем и отправили в теплые края любовь»… Глаза ее стали печальными и, как показалось Мартыну, – влажными.
   Тут Мартын возьми да и выпали безо всякой подготовки:
   – Я люблю тебя!
   – Ох! – вздохнула Дзинтра. – А нашу любовь осень не отправит в далекие края?
   – Не отправит, – сказал Мартын. – Кто ж ее куда-нибудь отправит, если она возвратила меня к жизни?
   – Какой ты милый!
   Да что же это такое! Что она ни скажет, – Мартына, словно жаром обдает.
   Тут он задал совсем уж глупый вопрос: Мы будем вместе спать? Дзинтра засмеялась:
   – А зачем же я тебя украла из твоего госпиталя?
   Она потушила свет, чтобы Мартын не стеснялся раздеваться. Через несколько секунд они уже лежали в постели. Рука девушки определилась между ног возлюбленного.
   – Какой большой и горячий, – прошептала она. – Войди в меня скорей. Я хочу, хочу, хочу!
   На этот раз Мартын стал останавливать подругу:
   – Подожди немного, я хочу сначала увидеть тебя руками.
   – О. боже!
   – У меня мало рук. У меня только две руки. Они не могут сразу…
   – А глаза могут?
   – Глаза – могут! – выдохнул Мартын.
   – Так смотри же на меня, Мартын! – с несвойственной ей запальчивостью воскликнула Дзинтра и, скинув халат, стала медленно поворачиваться перед Мартыном, легкими движениями лаская возбужденное тело. – Смотри, смотри на меня, я вся твоя, вся без остатка.
   И Мартын заплакал.
   Суровый морской вояка, мамонт, можно сказать, нарезной артиллерии, заплакал горячими слезами от переполнявшего его чувства, от невозможного чувства взаимной любви. Любовное соитие продолжалось недолго. Силы скоро оставили молодого человека, едва вернувшегося чуть ли не с того света.
   – Какая я нехорошая! – всполошилась Дзинтра. – Думаю только о себе. А тебя же надо накормить, раненного!
   И принялась кормить приготовленными заранее продуктами – шпротами, паштетом и глазированными сырками. Кофе наливала из термоса и белила сливками. Да что это сделалось с капитан-лейтенантом? Он плакал и смеялся, смеялся и плакал, как маленький. И Дзинтра протянула ему чистое полотенце – вытирать лицо.

   * * *


Ветерок невесомых дождинок
На ресницах единственных глаз,
Их теперь заменил поединок
Эгоизмов, заложенных в нас.

   Бравый готовился к приезду жены и дочки – делал в квартире большую приборку.
   Шум пылесоса заглушал звонок, и Бравый расслышал его только с третьего раза. Выключил бытовую технику, открыл дверь.
   – Елизавета Макаровна? Добрый день!
   Да, это была Лиза. Глаза ее сияли. Не обратив внимания на официальность приветствия, она порывисто, не снимая уличной обуви, устремилась к Бравому и уткнулась лбом в плечо разгоряченного работой мужчины. Бравый стоял неподвижно, словно каменный, но она и этого не замечала. Наконец, заглянула в черные, как у цыгана, глаза:
   – У нас с тобой будет ребенок.
   Теплая волна поднялась откуда-то из недр организма, готовясь полностью овладеть замполитом. Подняться-то поднялась, но овладеть не успела, наткнулась на команду, которую мысленно подал себе офицер. Команда была такая:
   – Стоять, Юра!
   И неподвижное тело отвердело еще больше, и глаза посветлели от вызванного по тревоге равнодушия.
   – Стоять!
   Лиза отпрянула от него, не встретив ответного движения.
   – Ты не слышишь меня?
   – Я слышу вас.
   – У нас будет ребенок.
   Бравый ответил спокойным, почти доброжелательным тоном:
   – У вас будет ребенок, Елизавета Макаровна.
   С нажимом на «у вас».
   Что тут можно сказать?
   Если бравый сумел взнуздать себя, остановить порыв ликования, то и Лиза не кинулась в женскую истерику. Взяла себя в руки. Посмотрела на недавнего любовника тяжелым взглядом и промолвила только одно слово:
   – Хорошо.
   Самому Бравому казалось, что это не он, а кто-то другой, одетый в парадную форму при кортике, произносит ровным голосом:
   – Поздравляю вас с будущим прибавлением. И мой вам совет: обязательно съездите, навестите мужа. Обрадуйте его. Добрая весть пойдет ему на пользу.
   Только глаза выдавали ту бурю, которая бушевала в ее душе. Они расширились и, кажется меняли цвет: цвет отчаяния, цвет негодования, цвет презрения. Только глаза. Не губы. Губы же разомкнулись только для того, чтобы еще раз произнести:
   – Хорошо.
   Она ушла. Бравый отправился в ванную и принял душ. Поскольку приборка была уже закончена.

   Офицеру история болезни выдается на руки под расписку. Вот она, история. Вот предписание. Вот проездные документы. Вот и последние напутствия лечащего врача. Вот поезд до Риги. В Риге – пересадка. На перроне Мартын кутался в дождевик и молчал. Осень между тем разбушевалась, размахалась мокрым порывистым ветром. Мелкий дождь стучал по капюшону прорезиненного плаща и по зонтику над головой Дзинтры.
   – Почему ты молчишь, Мартын?
   Мартын поерзал плечами под плащ-накидкой.
   – Мы так любим друг друга, Мартын, мы так сильно любим Друг друга, – продолжала Дзинтра. Ей пришлось усилить голос, чтобы перекричать ветер. – Не бросай меня, Мартын! Этого нельзя делать! Этого никогда нельзя делать!
   – Моя жена беременна, – вдруг буднично произнес Мартын.
   – Ну и что? – уставшим голосом проговорила Дзинтра. – Мы с тобой, ведь, тоже люди! Мы люди. Райнис сказал: «Теряя друг друга, теряем себя». Сами себя теряем.
   Подали поезд. Мартын механически обнял Дзинтру и полез во внутренний карман за билетом. Дзинтра не пошла с ним в вагон. Она молча смотрела на плачущие под дождем вагонные окна, не замечая того, что стоит в луже, в одной из многочисленных перронных луж, и туфли ее полны воды. Ночью у нее поднялась температура, заболело горло, из глаз и носа текли нескончаемые ручьи. Лицо опухло. То ли от слез, то ли – от насморка. Утром она не пошла на работу и вызвала участкового врача.

   «Озаренный» проходил ходовые испытания, одновременно готовя боевые задачи. Мартын с головой окунулся в службу. Его каюта превратилась в настоящий штаб. Старшины команд, сменяя один другого, отчитывались (докладывали, докладывали! Лаконичный военный язык вытеснил из головы штатскую терминологию) о выполненных заданиях и получали новые. Мартын заново сдал командиру экзамен на допуск к несению ходовой вахты, и в море не слезал с мостика. Корабль после ремонта восстанавливал боевое слаживание.
   Пошли стрельбы.
   Служба крутилась.
   Время летело.
   На берег Мартын не сходил, уступая свою очередь товарищам. Жизнь как будто разделилась на две части. Одна часть – служба, и в ней – жизнь. Другая часть – непробиваемая тоска. «Теряя друг Друга, теряем себя». Додумался же человек десятилетия назад до такой простой истины! Мартын себя потерял. Превратился из человека в функцию. Он был единственным офицером на корабле, у которого в каюте отсутствовали какие бы то ни было фотографии. Стол, покрытый оргстеклом, был свободен от следов личной жизни своего хозяина. Только на полке рядом с уставами и наставлениями пристроился тоненький томик стихов Яна Райниса в русских, конечно же, переводах. После успешных стрельб артиллерии главного калибра с Марьына сняли выговор. Командир объявил об этом в кают-компании при офицерах. Товарищи пожимали ему руку, дружески похлопывали по плечу. А уж замполит-то Бравый улыбался на все тридцать два зуба, давая понять, что снятие взыскания произошло с его подачи. Поздравил горячо, потряс руку сверх нормы и сказал, не убирая улыбки – Зайдите ко мне, Мартын Сергеевич.
   Мартын кивнул:
   – Есть!
   Замполитовская каюта располагалось напротив кают-компании. Мартын зашел, аккуратно затворив за собой дверь.
   – Курите.
   – Я не курю теперь. Врачи…
   – Понятно. Как ваша семейная жизнь, Мартын Сергеевич? Я смотрю, вы на берег совсем не ходите.
   – Так стрельбы. Отчеты потом ночами пишу.
   – Я знаю. Флагманский артиллерист хвалил ваши отчеты. И все же надо иногда и на берег, к семье. Как у вас в семье – все в порядке?
   Мартын пожал плечами.
   – Да, в порядке. Жена собирается стать матерью…
   – Что вы говорите! – оживился Бравый. – Это прекрасно. Вы уж будьте к ней повнимательней. Сходите на берег. И, – Бравый широко, по-свойски улыбнулся, – безо всяких приключений. – Он уставился в Мартына черными цыганскими глазами. – Безо всяких опасных приключений. – И спросил лихо, по-морскому – Добро?
   – Добро, – сказал Мартын. – Разрешите идти?
   – Идите, идите.
   Когда за Мартыном Зайцевым захлопнулась дверь, Бравый облегченно вздохнул. Он обязан был деликатно провести работу по укреплению офицерской семьи. Работа была проведена.
   Лиза встретила мужа спокойно и приветливо. Ни вопросов, ни упреков. Ужин. Рюмочка. В квартире чисто. На письменным столе – аккуратная стопка ученических тетрадей. Она, конечно, устает, но с жизнью справляется. Даже курсы испанского пока не бросила. Но скоро придется бросить. В женской консультации сказали, что все у нее идет нормально, но нагрузки необходимо сократить. Необходимо сократить нагрузки. И гулять. Гулять, гулять. Перед сном – обязательно. Вот даже и сейчас. Неплохо бы пройтись. Мартын согласится с ней прогуляться?
   Мартын кивнул и стал собираться.
   На прогулке она держала его под руку и что-то рассказывала из школьной жизни. Мартын не слышал. Он несколько раз пытался заставить себя «врубиться» – не получалось. Зачем он идет об руку с этой женщиной, думалось ему, что он ей и что ему она? Ах, да, ребенок. У них будет ребенок, и он, Мартын будет его воспитывать. Таков долг мужчины.
   – Почему ты молчишь, Мартын? – вдруг спросила Лиза. – Ты очень устаешь на службе?
   Мартын пожал плечами. Что он мог сказать? Что от него зависело? Ступор. Приборы по нулям.
   А к Лизе стало подкрадываться беспокойство. Что ж он совсем отсутствующий какой-то. Нельзя же так. Нельзя, нельзя, все может развалиться. Она остановилась, прижала локоть мужа к своей груди и проговорила, потупив взор:
   – Доктор сказала, что личную жизнь вести можно.
   И заглянула ему в глаза. Но ничего в них не прочла, абсолютно ничего.
   И дома перед сном она стащила с себя верхнюю одежду и, оставшись в открытой черной комбинации, со скромной улыбкой подошла к Мартыну.
   – Можно, доктор сказала вести личную жизнь.
   Руки Мартына легли на полуобнаженные груди жены. Глаза немного потеплели. «Жена, – подумал он, – жена, жена. Мать нашего ребенка»
   – Ах, Мартын, – прошептала Лиза, какой ты нетерпеливый!
   Но это было преувеличением.
   Этой ночью Мартын исполнял свои супружеские обязанности. У него были обязанности. Он их исполнял.

   На другой день он отправил Дзинтре письмо. Это было необычное письмо. В конверт была вложен фотография Мартына в парадной форме. На обратной стороне фотопортрета было написано твердым почерком: «Я УМЕР».
   «Ах, Мартын! – рвется наружу восклицание. – Какой же ты позер!»
   Позер, не позер, а если узел не распутывается, взял боцманский топор, да обрубил швартовый конец. Обрубил и отчалил от берега. Баста.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация