А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Военно-эротический роман и другие истории" (страница 15)

   Отпустили без звука.
   Никого из них я не встречал больше в своей жизни.
   Мы ехали на БАМ…
   Часов за пять до Иркутска на какой-то минутной станции впрыгнуло в вагон существо женского пола, однако с замашками мальчишескими и в соответствующей одежде: потертые джинсы, сапоги, свитер, штормовка. И, разумеется, рюкзак.
   Татьяна.
   Татьяна достала из рюкзака хлеб и чеснок. После этого вытянула из-за голенища тесак и разрезала буханку.
   – Угощайтесь!
   Она была стрижена под скобку. Короткие пыльные волосы, глаза блестели лихорадочным блеском, от нее толчками исходила энергия, которой было тесно в замкнутом пространстве вагона.
   Наши сообразили чай.
   – А я с поля, – сообщила она. – Я четыре месяца провела в поле.
   – В каком поле? – не поняли мы.
   – В геологоразведке. – Она помолчала. – В поле хорошо. У нас начальник партии… У нас такой начальник партии! Хотите, покажу?
   И к моему удивлению, она опять полезла за голенище и вытащила завернутую в какой-то мятый бланк фотографию. Честно говоря, я не запомнил лица мужчины, изображенного на снимке, запомнил только, как она ревниво следила за нашими лицами, пока мы рассматривали фото, и как потом аккуратно завернула его в тот же бланк и спрятала в сапог. Лихорадочность ее поубавилась – то ли чай, хлеб и чеснок подействовали успокаивающе, то ли наши посторонние разговоры… Но иногда ее обветренное лицо словно бы окаменевало, взгляд отлетал куда-то за вагонные пределы, и мы вместе с нашим пассажирским вагоном переставали для нее существовать. А что же существовало вместо скучной реальности?
   Неведомое нам поле…
   Мы ехали на БАМ…
   И среди нас – пять девушек. Четыре эстонки из Вильянди и русская Галя из Таллинна, эстонки сошли под Красноярском. Они были направлены на строительство вторых путей, имевших к БАМу косвенное отношение. Две девушки – портнихи, две – воспитательницы детского садика.
   – Куда вы, девочки, зачем?
   – Мир посмотреть, Россию посмотреть, а то так и проживем и ничего, кроме Вильянди, не увидим. – Хрупкие такие, домашние. И их подхватил раздуваемый в стране ветер странствий, увлекли романтические устремления, поощрявшиеся кадровыми комсомольскими работниками.
   Через месяц в Талинне я получил от них письмо. Письмо было написано по-эстонски: вильяндиские девушки в русском не были сильны. Они сообщали мне, что работа у них – закрывать теплотрассы, то есть копать мерзлую землю, носить ее в носилках и сваливать в траншеи. Работа тяжелая, писали они, но ничего, жалоб нет, знали, на что шли. Только вот совершенно нечего читать. В ЦК комсомола, когда шел набор, им обещали регулярно посылать эстонскую прессу и книги, потому что по-русски читать для них – та же работа. Да и словаря у них тоже нет. Обещали, а не шлют.
   Я пошел в ЦК комсомола Эстонии. Я хорошо помню этих молодых людей из отдела рабочей молодежи – Тоомаса и Диму. Тоомас был щуплый, малорослый, но очень представительный: костюм, галстук на белоснежной сорочке, прическа, слабые усы на мелком лице. И вид строгий – строгий. И разговор деловой-деловой. Дима же, напротив, напоминал рабочего-интеллигента, революционного демократа, к тону же – общительный, открытый, доброжелательный и деятельный. Но книг не послали ни один, ни другой. В общем, я трижды ломился в их комсомольско-молодежные сердца, потом плюнул и сам занялся этим делом…Мужественные дисциплинированные девочки поблагодарили меня письмом, мы еще какое-то время переписывались…
   А Галя прибежала к поезду в шелковом платье, в пыльнике и в туфлях на высоких каблуках. Она работала в ПТУ – мастером по производственному обучению – красивая, яркая девушка лет двадцати двух.
   Что ее толкнуло, какая беда? Или – какие фантазии?
   Не говорила – отмалчивалась.
   В дороге, впрочем, весела была, и когда мы все уже доверяли друг другу, призналась, что очень верит в иные миры, в инопланетян, в древних пришельцев…
   В Северобайкальске я прежде всего купил ей сапоги – из общих командировочных средств.
   Галя появилась в Таллинне через полгода. Она пришла ко мне в кабинет – я работал тогда в Союзе писателей – и молча остановилась у двери, ждала, когда я ее узнаю. Я узнал, мы обнялись после обычных в таких случаях восклицаний. Что с рукой-то? У нее была забинтована кисть.
   – Палец ампутировали, – сказала Галя. – Лебедкой отдавило.
   Вот черт!
   Меня иногда упрекают в том, что в моих повествованиях слишком много хэпи-эндов. Что я могу на это сказать? Я с жизни списываю. Но не всю же необъятную жизнь пишу я, а то, что попадает в поле зрения. А попадает – с одной стороны – неправильное, с другой – в общем-то сносно заканчивающееся на каком-то этапе человеческой жизни. Вот и Галя. Она вернулась в Северобайкальск и там, как мне стало известно, вышла замуж. Хотя это, к сожалению, не обязательно хепи-энд.
   Мы ехали на БАМ…
   А нас там не очень-то ждали, оказывается!
   Перед отъездом из Таллинна со мной беседовал Индрек Тооме. Он был тогда первым секретарем ЦК ЛКСМЭ. И он сказал мне, что по разнарядке республика должна отправить тридцать человек. Но вот – набрали только шестнадцать, и попросил меня как-то постараться на месте уладить, чтобы не было на эстонский комсомол жалобы.
   Не без робости переступил я порог начальника отдела кадров треста. Фамилия начальника была Абрамович. Есть такое выражение – «военный еврей» – исполнительный до фанатизма. Мне кажется, именно таким был товарищ Абрамович.
   Я протянул ему свои командировочные документы. Он молча сделал необходимые отметки, поставил подписи.
   Я решил не мудрствовать лукаво и спросил прямо:
   – Скажите, трест не будет писать представление о том, что из Эстонии прибыло только шестнадцать человек и четверо сразу уехали, не устраиваясь на работу?
   – Не будет, – просто сказал Абрамович. – У нас больше нет нужды в кадрах. Фронт работ по мере завершения строительства естественно сужается, старые кадры уезжать отсюда не хотят. У нас, пожалуй, намечается даже что-то вроде маленькой безработицы.
   – Может быть, вы тогда напишете вот здесь, что у треста нет претензий?
   – Нет, писать я ничего не буду, – сразу ответил Абрамович. – Вы что, с ума сошли?
   – Ну хорошо. Но объясните мне, зачем же тогда все это? Вы знаете, сколько я израсходовал денег на дорогу?
   – Знаю, тысячу триста рублей, – сказал Абрамович. – Эти деньги заложены в смету.
   – Но вам же не нужны люди!
   – Стройка же комсомольско-молодежная, – объяснил мне Абрамович, – значит, комсомол каждый год должен производить общественный набор, мы его финансируем и трудоустраиваем прибывших по общественному набору.
   – И все?
   Он развел руками:
   – И все.
   – Значит, только ради этого?..
   – Конечно.
   Он даже пожал плечами: что здесь непонятного?
   Какая нелепость!(Тут нужны другие слова, менее затертые Сл)
   С этими словами я вошел в кабинет главы эстонского комсомола. Я страстно и логично доказывал ему, что все это – нелепость! Нелепость, нелепость!
   Он что-то рисовал на листке бумаги. Случайно поймав его взгляд, я прочел в нем скуку.
   Я осекся и стал прощаться. Он сердечно поблагодарил меня за выполненное задание и проводил до двери.
   БАМ, БАМ, последняя вспышка раздутого в массовом масштабе энтузиазма.
   «Время поет – БАМ!
   Рельсы гудят – БАМ!» – сочинил Роберт Иванович Рождественский.
   Последние на моей памяти миграции убежденных скитальцев, реализующих себя вне оседлости.
   Последнее авантюрное шоу, втянувшее в себя сотни тысяч людей, огромное количество средств (кажется, шестьдесят миллиардов рублей), поднявшее волну немотивированного шума.
   Для меня последнее – по возрасту хотя бы: мне пятьдесят шесть, я остановился.
   Надеюсь, что и для державы последнее – она опомнилась, взялась за голову – работать надо, а не «ура» кричать.
   Но ностальгические ветры дуют из одиннадцатилетней давности, воскрешают в памяти нелепых, но теплых людей в нелепом, но реальном времени, которых я искренне любил.
   Мы ехали на БАМ…

   Пиджак мужчины должен висеть на спинке стула

   Было время – пропивали больше, чем зарабатывали. Как так? Да так как-то…
   Доктору дали майора, и мы впятером гуляли в ресторане «Космос», и как славно было, какое было братство, какая была пьянка с сохранением достоинства! Да, с сохранением достоинства, с тостами «за тех, кто в море», с отставлением локтей, обтянутых морской черной диагональю. И только механик пал этой ночью, погиб морально при жене, находившейся в командировке теще, сидевшей дома с ребенком шести лет.
   Итак, механик пал, но падение его началось не в ресторане, как ни странно, а на стоянке такси, где к нам прибилась эта женщина, пьяная, непрерывно курящая, но в элегантной серой шапочке под цвет воротника, правда, без вуали. И поведение ее несло следы элегантности: она назвала нашего доктора «товарищ майор», обращалась к нему «на вы» и испросила у него разрешение завладеть механиком на ближайший отрезок времени. И разрешение это было получено, потому что доктор лыка, как такового, уже не вязал.
   Штурман же, напротив, не терял контроля над мыслью, а мысль его плыла по фарватеру греха, и он предложил себя вместо механика, но получил отказ. Однако, в такси втиснулся третьим.
   Женщина наша жила в многонаселенном доме, который назывался общежитием гостиничного типа, то есть, имел свой микроскопический блок отдаленного от остального мира пространства. У нее оказалась чудом не допитая бутылка, и она разлил мужчинам остатки сухого, и когда они проглотили теплый невкусный рислинг, выпроводила штурмана самым решительным образом.
   И возможно, не стоило бы браться за это повествование, если бы просто свершился веселый пьяный грех, короткое замыкание между двумя разгоряченными полюсами, и механик потом вспоминал бы об этом приключении, тайно бесшабашно улыбаясь – эка невидаль!
   Но дело в том, что поведение женщины озадачило механика.
   Он была озабочена, все время выскальзывала из-под положенной на плечо руки, вовсе как бы не намериваясь, как тогда иронически выражались, «слиться в экстазе». Но глаза ее блестели лихорадочным блеском: все-таки, она была под хорошим градусом.
   И вдруг она сняла платье! Да-да, совершенно не прячась и не отворачиваясь, решительно стащила через голову свой крепдешин, и механик с восхищением увидел открывшиеся перед ним откровения: и красивую шею, и плечи, и полную грудь, которую почти не скрывал бюстгальтер. От этого разоблачения его бросило в жар, в голове шумнуло, и только деловое равнодушие, с которым женщина встретила его пылкий взгляд, удержало мореплавателю от немедленных активных действий. Она же натянула на себя старый, линялый халат, закуталась по самый подбородок, и механику стало обидно.
   А женщина принялась накрывать стол к чаю. – Зачем? Какой еще чай?
   – Как же без чая? – удивилась женщина.
   – Ну, чай так чай, – нехотя согласился механик, начиная, однако, терять терпение.
   И вот они взяли в руки чашки, и принялись отхлебывать, и кекс крошился под пальцами – откровенно черствый кекс.
   Женщина бросила на механика взгляд – шалый и веселый.
   Стоп!
   Она поставила чашку, поднялась с места, подошла к гостю сзади, со спины, вернее – со спинки стула.
   Наклонилась над ним и стала расстегивать тужурку.
   Механик замер.
   Нужно честно признаться: Он сначала вздохнул с облегчением, а уж потом замер.
   Женщина сняла с него тужурку, повестила на спинку стула и вернулась на свое место.
   – Пиджак мужчины должен висеть на спинке стула, – сказала она поучительно. И продолжала весело посматривать на механика, который, попивая чай, впадал в унылость.
   Она оказалась настоящей женщиной, потому что заметила эту унылость, тут же расстелила кровать и предложила механику раздеваться и ложиться, так прямо и сказав буднично: «Раздевайтесь и ложитесь» – как сестра – хозяйка в госпитале. И пока механик торопливо раздевался, стесняясь пыльных ботинок, отсутствия третьей пуговицы на кремовой рубашке, потных носок и синих сатиновых трусов, которые интендант вещевой выдал вместо кальсон летних, пока он, повторяю, торопливо с неловкостью раздевался, женщина смотрела на него, подперев подбородок ладошкой, смотрела умиротворенно, не обращая внимания на несоответствие внешнего лоска морского офицера несвежести нательного белья.
   – Вы не беспокойтесь, – сказала она, не поднимаясь со стула, – спать я с вами буду, только не сразу. А вы спите пока.
   Механик подумал, что и впрямь не худо бы уснуть и все тут, потому что любовь любовью, а за полчаса до подъема флага нужно быть на корабле, как из пушки. События же развивались вяло, безжалостно пожирая катастрофически уменьшавшуюся ночь.
   Женщина словно угадала его мысли.
   – Вы спите, спите, – сказала она. – Я разбужу вас, когда управлюсь.
   Ему стало любопытно, с чем это она собирается управляться на переломе ночи, и он решил воздержаться от сна, однако усталость и хмель брали свое, и он то проваливался в сон, то вздрагивал, просыпаясь, потому наблюдал за женщиной фрагментарно. И ему запомнились такие фрагменты этого немого кино: мытье посуды, мытье зачем-то пола, плевание на горячий утюг и еще какая-то суета. Он уснул, и она, действительно, его разбудила. Тут уж механик вознаградил себя за долготерпение.
   – Что это на тебе? Ночная рубашка? Я не говорю, что некрасивая, но мы ее снимем, снимем. Кружева, кружева, ну и что, что кружева, все равно сни… руки подними! Вот так. Ох, хороша же ты, грудь крепкая, как., не больно? Можно сильней? И мне… и мне не больно.
   Сна не только не было ни в одном глазу, но невозможно было даже представить, что только что он дико хотел спать. А та, на которой он уже лежал, прижимаясь, помогая весу тела сильными руками, шептала в ему в самое ухо какую-то чепуху:
   – Я все сделала, милый, все-все – все, ты будешь мной доволен!
   Когда он входил в нее, с трудом втискиваясь в узкое горячее отверстие, короткое рыдание передернуло ее плечи. Она простонала:
   – Какое счастье иметь такого мужчину, такого мужа!
   И после бури наступил штиль, она мгновенно уснула, во сне улыбалась, дышала легко, как трезвая.
   Механик проснулся по привычке в шесть часов утра.
   Женщина уже не спала, она сидела в своем халате, умытая и причесанная и разливала кофе.
   Механик вскочил одеваться и присвистнул от удивления: брюки и тужурка были отутюжены, ботинки вычищены, пуговица к рубашке пришита.
   – Вот это да, – только и смог он выговорить. – А где носки? Женщина улыбнулась мужчине.
   – Я забыла, что батареи уже не топят…
   – Батареи?
   – Ну да. Я постирала их. А батареи холодные. Придется тебе в мокрых… Ты уж извини. И заменить нечем.
   И механик ушел от женщины в мокрых носках. Причем, прощаясь, она и не думала договариваться насчет дальнейших встреч, сказала только:
   – Спасибо за все.
   Чем привела механика в изумление и в многодневную задумчивость.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация