А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Дневник сорной травы" (страница 29)

   Глава 29

   После своей поездки в Андреевское, Юрий ходил чернее тучи. Анна так ни о чем и не спросила. Сначала он ждал вопросов и готовился к ним, но с каждым днем отсрочки беспокойство его нарастало. Неужели она до такой степени равнодушна к нему? Если так, то это конец…
   Все валилось у него из рук: он забросил дела, бизнес, приятелей, обычные развлечения. Бильярд его раздражал, ночные клубы надоели. В собственный загородный дом, роскошный и пустой, его не тянуло. Без Анны ему там нечего делать. Он попытался пригласить жену на речную прогулку, но она вежливо и бесстрастно отклонила предложение. Внешне в их отношениях ничего не изменилось – Анна была ровна, доброжелательна и даже ласкова, но внутренне она все больше отдалялась от него. Как исправить это, Салахов не знал.
   Приезжая в офис, Юрий приказывал секретарше никого не пускать к нему. Все его личные телефоны были отключены, а посетителям Любочка отвечала, что «Юрий Арсеньевич отсутствует и когда будет, неизвестно».
   Приезжая домой к ужину, он заставал одну и ту же картину – Анна по-турецки сидела на диване в гостиной и думала. Ее занимало что-то важное, но она не собиралась делиться с мужем своими тайнами. Иногда она курила привезенный из Греции легкий табак или, стоя на балконе, смотрела на сизый в закатной дымке город.
   В один из вечеров Салахов заехал в «Пассаж» и долго выбирал подарок для Анны. В конце концов он купил изящные наручные часы «Картье» из белого золота, украшенные бриллиантами.
   – Красиво… – равнодушно обронила Анна, открыв футляр. – Но лучше бы браслет был потоньше. Подари их своей секретарше, у нее, кажется, завтра день рождения.
   «Откуда она знает?» – подумал Юрий. А вслух сказал:
   – Да? Я и забыл.
   – Сотрудников надо уважать и ценить, – улыбнулась жена, глядя ему в глаза. – Особенно таких, как Люба.
   Больше они не сказали друг другу ни слова. Анна отправилась спать, а Салахов раздумывал, что делать с часами – отвезти обратно в магазин или все же оставить. Вдруг утром Анна окажется более благосклонной? О том, чтобы дарить часы Любочке, и речи быть не могло. Получив столь дорогую вещь, она возомнит бог знает что! Примет это чуть ли не как предложение руки и сердца.
   – Надоела мне эта глупая гусыня! – пробормотал Юрий себе под нос.
   – Что ты говоришь, дорогой? – спросила Анна.
   Салахов обернулся. В гостиной он был один. Жена давно ушла спать.
   – Я говорю о Любочке, – прошептал он неизвестно кому. – Она мне страшно наскучила. Гусыня! Как я раньше не замечал, на кого она похожа?
   Идти в спальню и ложиться рядом со статуэткой трехголовой богини Юрию не хотелось. И как только Анна может прекрасно себя чувствовать, когда это страшилище находится у нее в изголовье?
   Он улегся на том самом диване, где Анна любила сидеть и думать…

   Утром Анна уехала в свою квартиру в театральном доме. Она не была там больше недели. Сумрак подъезда прорезали косые лучи солнца из пыльных окошек. Каблучки Анны гулко стучали по лестнице. На медной цифре семь играл солнечный зайчик.
   Она открыла дверь квартиры и сразу окунулась в запахи можжевельника и розового дерева. Можжевельник рос у ее нового дома в Андреевском, и она набрала веток специально для этой вазы на рояле. Черный рояль стоял в том же углу, что и при Альшванге, на стенах висели фотографии сцен из «Пиковой дамы» – Германн, Лиза, фривольные пастушки, игорный дом, старая графиня…
   Только теперь вся жизнь и тайна старика Альшванга в полной мере стали понятны Анне.
   В молодости Герман Борисович был человеком самолюбивым и амбициозным. Он хотел славы. Чтобы о нем заговорили, и не в какой-нибудь тьмутаракани, а в Москве и Питере. Театр – вот чем он бредил. Он писал пьесы, сам их ставил, сначала на любительской, потом на профессиональной сцене. Альшванг отступал от надоевших традиций, делал все по-своему, так, как он это видел. Для молодого дарования не существовало авторитетов.
   Особенно Германа Борисовича привлекала повесть «Пиковая дама», с самого детства, когда бабушка читала ему на ночь Пушкина. Проза великого поэта заворожила, околдовала маленького Германа; он гордился, что его зовут почти так же, как главного героя повести. Ночами мальчик ворочался в своей постели: ему снилась старуха, которая знала тайну трех карт. Тройка, семерка, туз! Эти слова стали навязчивой идеей, постоянно звучащим в его голове мотивом. Тогда же зародилось и его увлечение театром.
   Альшванг задумал написать собственный сценарий «Пиковой дамы» и поставить свой спектакль. Подражая Чайковскому, он изменил сюжет. Актеров для постановки он подбирал долго и тщательно. Когда репетиции были в разгаре, Герман Борисович вдруг переписал сценарий вторично – ему в голову пришли совсем новые идеи.
   Мистический сюжет настолько завладел умом Альшванга, так глубоко проник в его сознание, что режиссер начал беспокоиться. А здоров ли он? Не слишком ли перегрузил свою психику напряженными размышлениями и болезненными мечтами? Ему часто снился темный зимний Петербург, игра в карты у конногвардейца Нарумова, поздний ужин с шампанским, Томский, рассказывающий о своей бабушке, графине Анне Федотовне. За сей «московскою Венерой» волочился Ришелье и «чуть было не застрелился из-за ее жестокости», а легендарный граф Сен-Жермен открыл ей тайну, «за которую всякий из нас дорого бы дал…» В этих сменяющих одна другую картинах Герман Борисович видел себя молодым офицером Германном, просиживавшим за карточными столами и следившим с «лихорадочным трепетом» за ходом игры. Он постепенно сливался с этим образом настолько, что терял ощущение времени. Альшванг начал чувствовать, как Германн, рассуждать и действовать, как Германн, и даже видеть сны Германна – «карты, зеленый стол, кипы ассигнаций и груды червонцев». Дошло до того, что он часами бродил по городу, отыскивая тот самый дом, где некогда проживала графиня и где у колеса кареты увидел он Лизавету Ивановну и передал ей письмо с признанием в любви…
   Явь, грезы и сон перепутались. Альшванг балансировал на грани безумия, опасаясь, что знакомые, друзья, коллеги, соседи, в конце концов, начнут замечать его странности. Чем больше он старался выглядеть «как все», тем дальше отрывался от действительности.
   «Я не Германн! – напоминал он себе. – Я другой. И век сейчас другой. И люди другие…»
   Однако это мало помогало.
   Альшванг решил приблизить премьеру «Пиковой дамы». Он думал, что сыгранный спектакль изживет себя, исчерпает навязчивые впечатления и, кроме того, будет иметь грандиозный успех.
   В один из обычных зимних дней Герман Борисович возвращался из театра. «Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы пусты». Альшванг шел, подняв воротник и отворачиваясь от летящего в лицо снега. Он чувствовал себя «тем» Германном, который в такой же ненастный вечер проник в спальню графини и потребовал у нее раскрыть тайну трех карт.
   – Старая ведьма! – сказал он, стиснув зубы. – Так я ж заставлю тебя отвечать…
   С этими словами он вынул из кармана пистолет.
   Герман Борисович «видел», как старуха «закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима». Все смешалось в его уме – правда и вымысел, прошлое и настоящее. Он перестал отличать одно от другого…
   На роль старой графини никак не удавалось найти подходящую актрису, но Альшванг не собирался сдаваться. Однажды он увидел ее – такую же, как в снах, деспотичную, властную, «своенравную, как женщина, избалованная светом, отлюбившую в свой век и чуждую настоящему». Да, она была великолепна! Существовало только одно «но»: старая дама не была актрисой. Альшванг упрашивал ее сыграть роль графини так страстно, как ни одну женщину в своей жизни не упрашивал разделить его чувства. Старуха согласилась.
   В театре Германа Борисовича понимали с трудом. Его спасал талант драматурга и режиссера, который, как всякий творческий человек, имел право на причуды. Но выдержать вздорную старуху труппе оказалось не по силам. Она всех изводила своим апломбом, непрофессионализмом и непрерывными поучениями.
   И все же спектакль состоялся. Он вызвал овации. Потрясающий успех, триумф! Несмотря на то что старуха-графиня творила, что хотела: одергивала партнеров, придумывала реплики… Зрители были в восторге: сценическое действие держало их в напряжении с первой и до последней минуты.
   «Конец! – подумал Альшванг, вернувшись домой после премьеры и выпив изрядную порцию водки. – Я больше не Германн. Все прошло. Теперь я смогу быть самим собой».
   Он сел в свое любимое кресло у окна и провалился в сон. Он устал. Нервное напряжение последних месяцев истощило его. Он будто оторвался от земли и поплыл куда-то вверх, погружаясь в ослепительно белые, бездонные облака. Он – Германн и старуха оказались вместе – на божьем суде.
   Величественное, могущественное и непреклонное Божество стояло перед двумя грешными душами.
   Альшванг-Германн сознает свою вину. Это он испугал старуху пистолетом, чтобы та раскрыла ему тайну трех карт, и теперь она мертва, поэтому находится здесь, рядом с ним… Наверное, он должен быть наказан. Но происходит неожиданное – ослепительно прекрасный Судья признает виновной старуху!
   Она некоторое время молчит, словно громом пораженная… потом возмущенно взвизгивает, кричит и негодует, взывая к справедливости. Как же так? Злодей пробрался к ней в спальню обманом, притворяясь, что влюблен в Лизу. Дурочка сама объяснила ему, как попасть в дом, когда они с графиней уедут на бал. «Из передней ступайте налево, идите все прямо до графининой спальни…» Наивная, глупая Лизавета Ивановна! Она-то думала, что Германн желает встретиться с ней! А у этого циничного, жестокого человека была только одна мысль: увидеться с графиней. Ради своего корыстного интереса он пошел на все – на обман, угрозы и откровенное притворство! Он…
   Старуха извергала яростные обвинения, не обращая внимания на обстоятельства, в которых очутилась. Альшванг-Германн поразился. Как она смеет? Вообще-то, ее можно понять: в результате инцидента в спальне пострадал не он, а графиня. И все же…
   «Как это возможно, что она спорит с Богом?» – подумал он и посмотрел на старуху.
   Но вместо уродливой развалины с трясущейся головой, одетой в желтое платье, шитое серебром, напудренный парик и чепец с бумажными розами, стояло совершенно другое, юное и прелестное создание. Графиня непостижимо переменилась, превратившись в свежую и молодую красавицу с живо сверкающими глазами, алыми губками и очаровательной мушкой на щеке. Голубой шелк платья плотно облегал ее гибкий стан, блестящей волной спадая к ее ногам, обутым в бальные туфельки; украшенный жемчугами корсаж высоко поднимал ее нежную грудь в обрамлении тончайших кружев…
   У Альшванга-Германна дух захватило от такого великолепия. Он забыл обо всем: и зачем они оба стоят здесь, и чего ждут, и почему на них строго смотрит лучезарный Судья, и что секунду назад отвратительная старуха требовала для него кары небесной. Чудная «московская Венера» произвела на Германа Борисовича то же впечатление, что и на падких до женских прелестей французов. Она буквально заворожила, очаровала его.
   – Ты будешь в услужении у сего молодого человека! – повелел Божественный глас. – Такова моя воля.
   – Как?! – возмутилась красавица, краснея, словно маков цвет. – За что?!
   – В течение его жизни будешь выполнять все, что он пожелает! – подтвердил Судья.
   Альшванг-Германн засомневался, та ли это старуха, которая умерла при виде направленного на нее пистолета. Но Судья, кажется, был в этом уверен. Для него перемена, случившаяся с графиней, как бы вовсе не существовала. Все шло своим чередом…
   Герман Борисович проснулся. В окно лился призрачный, зеленоватый свет петербургского утра. Часы показывали восемь.
   «Что же, я так и заснул, сидя в кресле? – подумал он. – Ну и сон мне приснился!»
   Он собрался встать, и тут… увидел прямо над собою желтое сморщенное лицо старухи-графини, утопающее в складках ночного чепца.
   – Чего изволите? – насмешливо-подобострастно проскрипела она, раскачивая из стороны в сторону своей страшной головой.
   – Я все еще сплю? – спросил Альшванг.
   Никто ему не ответил. Режиссер больно ущипнул себя за ногу, но ничего не изменилось. Пробуждение не наступило. Все осталось, как и было – его комната, бледный рассвет за окном, кресло, он в кресле… и старуха! Она кривилась в ехидной ухмылке, ожидая его приказаний.
   И началась у Германа Борисовича новая, лихорадочная полуреальная жизнь. Первое, что пришло ему в голову – а не сошел ли он окончательно с ума? Может, это бред? Игра больного воображения? Многие творческие натуры страдали этим…
   Альшванг решил проверить, не грезится ли ему старуха.
   – Хочу выиграть в карты! – заявил он, стараясь не смотреть в мутные, тусклые глаза графини. – Сен-Жермен научил вас. Теперь вы научите меня.
   Старуха послушно наклонилась и прошептала что-то прямо ему в ухо.
   – Завтра же поеду в казино! – воскликнул Альшванг, не веря услышанному и надеясь испугать ее.
   Но старуха не испугалась. Она кивнула головой и засмеялась сухим, трескучим смехом. Оборки ее чепца и отвисшие щеки тряслись, крючковатый нос морщился.
   Казино, куда отправился Герман Борисович, было подпольным. Игорный бизнес, как, впрочем, и любой другой, в то время был запрещен. С величайшими предосторожностями, после тайных переговоров и рекомендаций некоторых известных в этой сфере людей, Альшванга допустили до игры. Он придерживался советов старухи – и выиграл!
   Этот неожиданный выигрыш изменил все.
   «Если я сошел с ума, – решил Альшванг, глядя на остальных игроков, – то они все такие же чокнутые».
   Деньги, которые он нервно рассовывал по карманам, жгли ему руки. Герман Борисович вызвал такси и поехал домой. Все кончилось благополучно.
   Оказавшись в привычной и безопасной обстановке квартиры, он вывалил на стол мятые купюры и долго смотрел на них, пьянея от открывающейся перед ним перспективы. Старухи то ли не было, то ли… Альшванг вдруг испугался, что она исчезла, выполнив только одно его желание, бросила своего Германа на произвол судьбы! Перед глазами сама собою возникла сцена, когда «тот» Германн, возвратившись из трактира, где он напился, бросился на кровать и заснул. Проснулся молодой офицер ночью, в комнате, залитой лунным светом, без четверти три. Напряженный слух его уловил тихую походку: кто-то ходил, шаркая туфлями. «Дверь отворилась, вошла женщина в белом платье… скользнув, она очутилась вдруг перед ним, – и Германн узнал графиню!»
   – Я пришла к тебе против своей воли, – сказала она твердым голосом, – но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка и туз выиграют тебе сряду, но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после не играл».
   Альшванг долго не мог опомниться, путая видения и реальность.
   – Как?! – возмущенно воскликнул он, почти повторяя поведение старухи на Божественном суде. – За что?! Почему? Ведь ей велено исполнять все мои желания в течение жизни!
   За его спиной послышалось движение, и где-то под потолком будто зазвенели китайские колокольчики. Зашуршал по паркету атласный подол, и запахло старинными, незнакомыми духами и пудрой.
   – Испугался, любезный друг? – усмехнулась надменная, сияющая кружевами и голубыми шелками красавица. Длинные серьги в ее ушах блистали дорогими камнями, раскачиваясь в такт словам. – Пока рано…
   Альшванга охватило восторженное ликование. Нет! Он не сумасшедший. Напротив – он необыкновенный, гениальный, избранный Богом! Красавица-графиня будет рядом, его волшебница, его фея!
   Старуха захохотала и подмигнула ему одним глазом. Темные усы над ее верхней губой дернулись, все ее грузное, старчески неуклюжее тело заходило ходуном.
   – Ты полюбишь меня! – проскрипела она. – Полюбишь… в любом обличье! Справедливость восторжествует! Мне уже начинает нравиться эта игра!
   По мере того как годы текли – писались пьесы и сценарии, ставились спектакли, одна премьера сменяла другую, театр успешно гастролировал, Альшванг все больше втягивался в двойную жизнь. Он был двумя разными людьми одновременно – известным режиссером, писателем Германом Борисовичем – и «тем самым» Германном, которому то ли в снах, то ли наяву являлась красавица-старуха графиня и исполняла его желания. Каждый раз тайно он обещал себе, что это последняя просьба, и каждый раз нарушал собственный запрет. Он привык к старухе, к картам и деньгам, привык к неиссякаемому источнику благополучия, привык ни в чем себе не отказывать. В советские времена ему приходилось тщательно скрывать «левые» доходы; потом, когда государство и строй изменились, у Альшванга уже выработался определенный образ жизни, который удовлетворял его и не требовал изменений. Только теперь Герман Борисович ездил не в подпольные, а в настоящие, легальные казино, наслаждаясь роскошным интерьером, славным обслуживанием и выигрышами, которые можно было не скрывать.
   Внешне он выглядел респектабельным мужчиной, выдающимся деятелем искусства со своими причудами. Внутренне же он был одержим своей тайной, сросся с «тем» Германном и графиней настолько, что истинную свою роль в жизни считал притворством. Все, чего он добивался на поприще режиссуры и драматургии, перестало привлекать его; достижения и заслуги не радовали, театр постепенно уходил на второй план.
   Дух графини частично был удовлетворен их сотрудничеством, но не полностью. Со временем «старухе» надоела игра, где ее роль строго ограничена. Альшванг состарился, и «срок службы» графини подходил к концу; она снова обретала свободу.
   Она потребовала, чтобы Герман нашел себе преемника, вернее, преемницу.
   – Ее должны непременно звать Анна, как и меня! – заявила «старуха». – Ты не умрешь, пока не найдешь ее.
   История графини тянулась издалека, из древних времен, когда практиковались культы воскрешения и сохранения вечной молодости. Ритуалы совершались в тайных святилищах, и знание о них было поделено между жрецами – так, чтобы ни один из них не мог самостоятельно исполнить обряд. Блуждая по лабиринтам миров, они обречены искать друг друга, если вдруг захотят совершить культовые действия. Франция в восемнадцатом веке привлекла «графиню», которая тогда имела совершенно иное обличье – вавилонской храмовой служительницы – и, чтобы встретиться со знаменитым Сен-Жерменом, она приняла облик «московской Венеры». Была роковая карточная игра ее с герцогом Орлеанским действительностью или вымыслом, сказать трудно. Отголоски загадочных событий докатились до России, куда устремилась новоиспеченная «графиня Анна Федотовна», надеясь найти в затерянной среди снегов стране след тайны, которая не давала ей покоя. Мятежный дух желал участвовать в приключениях жизни, но не желал иметь тело, которое состарится… Тайна! Вот что влекло «графиню» к Сен-Жермену, но он оказался не тем, кого она искала. Зато он шепнул ей, что русская красавица Анна Федотовна – весьма удачный выбор.
   – Там… – махнул он изящной, женоподобной рукой в кружевном манжете, – в городе на болотах, среди призрачных дворцов, в зловещем и блистательном Санкт-Петербурге теряется след кого-то из посвященных в культ.
   Графиня устремилась в Россию, поражаясь необъятным и диким просторам. Санкт-Петербург – блестящая порфира варварских князей – навсегда очаровал ее. Спустя век, она нашептала мрачную историю молодому Пушкину, прильнув к его покоящейся на шелковых подушках кудрявой голове. Так родился замысел повести «Пиковая дама». Не избежал сей участи и Чайковский, который долго сопротивлялся, называя сюжет непригодным для оперы. Но все же написал потрясающую музыку и даже переменил часть истории, заставив Германна любить Лизу, а не только притворяться влюбленным ради тайны трех карт. Лизавета Ивановна под пронзительные стоны скрипок бросалась в Зимнюю канавку, завершая любовную драму. У Пушкина она вышла замуж, что оказалось неприемлемым для порывистой, романтической натуры Чайковского.
   Сплав двух вдохновений – Пушкина и Чайковского – сделал «Пиковую даму» воистину бессмертной. Но не того бессмертия желала графиня! По иронии судьбы, образ светской красавицы, знаменитой «московской Венеры», померк, затерялся в сюжетных поворотах, а ненавистная «старуха» запечатлелась и приклеилась намертво. Это было уж совсем обидно!
   Итак, графиня заставила Альшванга искать некую Анну, через которую она сможет осуществить свои далеко идущие планы. Герман Борисович, измученный астмой и сердечной болезнью, смертельно уставший от жизни, метался, не в силах выполнить приказание. Появление Анны Григорьевны и Лизы показалось ему долгожданным избавлением. Он устроил прощальную гастроль – отпраздновал свой день рождения с «Пиковой дамой», в разгар которого его изношенное сердце не выдержало. Но долгожданное успокоение ему суждено было получить только после передачи «обиталища графини» – квартиры в театральном доме – Анне Григорьевне.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 [29] 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация