А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Балерина в бахилах" (страница 1)

   Дарья Донцова
   Балерина в бахилах

   Как прекрасно солнечное лето, понимаешь в промозглом декабре.
   Наступив в лужу, я обозлилась до крайности. Ну что это за погода такая? Через пару дней Новый год, а термометр показывает ноль градусов, с неба сыплется мелкий дождь, на асфальте потоки воды. Ну где хороший московский снегопад? Где ярко-голубое зимнее небо? Где «мороз и солнце, день чудесный»? И когда наконец я куплю себе зимние сапоги на меху? Почему Виола Тараканова носится в декабре в кроссовках? Только не подумайте, что у меня нет денег на приличную обувь: я прилично зарабатываю и трачу гонорары исключительно на себя. Вот недавно купила симпатичную малолитражку ярко-красного цвета. Далеко не всем нравится такой колер, а психологи утверждают, что человек, раскатывающий на автомобиле, похожем на пожарную машину, агрессивный и истеричный. Но это неправда! Я никогда не начинаю первая скандалить и ярко-алую тачку приобрела только по одной причине: она стояла в салоне, на ней можно было уехать сразу, а голубую, синюю, черную пришлось бы ждать три месяца. И потом, красный цвет антиаварийный!
   Я пошла подальше, пытаясь обходить лужи. Спросите у любого автовладельца, есть ли у него зимние ботинки, меховая шапка и длинное пальто на теплой подкладке, – уверена, большинство ответит: нет. Ушанка водителю ни к чему, в особенности если вы разорились на иномарку с климат-контролем, в шубе очень неудобно крутить рулем, а сапоги на толстой подметке мешают нажимать на педали. В толпе посетителей супермаркета или какого-нибудь учреждения зимой вы легко вычислите обладателя автомобиля. Среди людей, упакованных в теплые тужурки и замотанных в шарфы, водитель выделится коротенькой курточкой и почти летней обувью, и он будет синим от холода. Чтобы попасть в магазин, надо вылезти из теплого салона и отправиться в пешее путешествие. Я, например, совершенно не приспособлена для прогулок в дождливом декабре. И кому пришла в голову идея устроить парковку в полукилометре от здания клиники? Ясно же, что к больным пойдут родственники с туго набитыми сумками. Конечно, нынче у нас страховая медицина, но кормят тех, кто лежит в палатах, по-прежнему отвратительно.
   Я сделала глубокий вздох. Спокойно, Вилка, не злись, никто не виноват, что ты влезла в лужу и промочила ноги, еще пара метров – и ты очутишься под крышей. Я сцепила зубы, бегом преодолела пространство, отделяющее меня от спасительного корпуса, вошла внутрь и натолкнулась на секьюрити.
   – Наденьте бахилы, – велел он.
   – Сколько? – спросила я, вытаскивая кошелек.
   – Я не продаю тапки, – мрачно ответил парень.
   – И где их взять? – пытаясь подавить закипающее раздражение, поинтересовалась я.
   – У ворот, – раздалось в ответ.
   – Где? – ужаснулась я.
   – На центральном входе, – уточнил охранник.
   – Нужно идти назад почти километр за бахилами? Но почему их нет у вас? – закричала я.
   – Не шумите, тетя, – зевнул юноша, – здесь свой порядок. Все знают: если идешь в корпуса, купи у входа бахилы.
   – Я пришла первый раз!
   – И чего?
   – Мне никто не сказал, что одноразовые тапки надо брать черт-те где!
   – Не ругайтесь! Все равно не пущу, – уперся молодой человек, – тут больница! Стерильность! А будете кричать, главврачу сообщат, и вы ваще сюда никогда не попадете!
   Я растерялась, потом отошла в сторону, где маячил газетный киоск, и чуть не заплакала. Переться назад по лужам, держа в руках туго набитые сумки, было выше моих сил.
   – Девушка, – тихо окликнула меня продавщица, – вам бахилки надо?
   – Да, – кивнула я.
   – Сто рублей!
   – Простите? – не поняла я.
   Она прищурилась.
   – Стольничек давайте, получите мешки на лапы.
   – Бахилам красная цена десятка, – вздохнула я.
   – Хозяин барин, – улыбнулась торговка, – валите на главную проходную, там за пятерку возьмете. Ой, какой ливень на улице начался! Прямо хлещет. Ну что за декабрь! Ни снега, ни мороза. А вы, вижу, елочку с собой притащили?
   Я открыла сумку и протянула предприимчивой бабе розовую купюру:
   – Держите.
   Она нагнулась под прилавок, вытащила два ярко-оранжевых пакета и протянула мне.
   – Вот.
   – Это что? – изумилась я.
   – Всовывайте туда ноги, ручки завяжите вокруг щиколотки и ступайте смело, – затараторила баба, – бахилы те, что на проходной, дрянь, сразу рвутся, а мешочки крепкие, хоть весь день в них ходи – не треснут.
   – Меня пустят в отделение в такой обуви?
   – Конечно, – сказала киоскерша, – главное, чтобы уличные ботинки прикрыть, верно, Коль?
   Охранник кивнул:
   – Точно!
   Мне сразу стала ясна суть нехитрого бизнеса. Мало кому захочется бежать назад за пятирублевыми голубыми бахилами, вот секьюрити с газетчицей и пользуются этим; наверное, в конце дня они делят выручку.
   Осторожно ступая ногами в оранжевых пакетах, я дотопала до лифта, поднялась на пятый этаж и вошла в палату к своей подруге Лене Фоминой.
   – Привет, – зашептала Ленка, – ставь сумки на подоконник. Книжки принесла?
   – Ага, – кивнула я, – а еще прихватила елочку, искусственную, сейчас нарядим.
   – Тише, – одернула меня Фомина, – баба Таня спит.
   – У тебя появилась соседка? – Я покосилась на ширму, разделяющую комнату.
   – Вчера вечером привезли, – пояснила Лена, – она сломала, как и я, ногу, но только старуха…
   Ленка замолчала и повертела пальцем у лба. Я заморгала, потом повторила жест подруги и уточнила:
   – В смысле того?
   – Ага, – понизив голос до минимума, ответила Фомина, – типа старческий маразм!
   – Катюшенька, – раздалось из-за перегородки, – дай мне попить!
   Ленка вздохнула:
   – Ну вот! Теперь нам не поговорить! Бабка вчера весь день болтала! Ее из другой палаты ко мне перевели. Завотделением сам пришел и попросил: «Елена Васильевна, сделайте одолжение, разрешите, мы к вам Татьяну Петровну переведем?» Ну я, дура, и согласилась! С другой стороны, как отказать? Не в оплаченной палате лежу, сюда кого угодно подселить могут без всякого моего на то согласия.
   – Катюша, дай мне попить, – вновь донеслось из-за ширмы.
   – Кого она зовет? – спросила я.
   Ленка пожала плечами:
   – Понятия не имею, но если ты ее не напоишь, она не успокоится.
   Я послушно откатила разделявшую кровати ширму и увидела маленькую растрепанную старушку, сидевшую на койке.
   – Катенька! – обрадовалась она. – Почему мне постелили на кухне? Дай, пожалуйста, чайку! Хотя я могу и сама встать!
   – Пожалуйста, не двигайтесь, – испугалась я, – у вас сломана нога.
   – Нога? – растерялась баба Таня. – Чья? Ах да! Вот уж глупая старуха! Совсем забыла. Я в больнице! Спасибо, деточка, вы ведь не Катенька?
   – Нет, меня зовут Виола.
   – Виола, Виола, – растерянно забормотала бабуся, – ах, Виола! Дочка Лёни от первого брака! Вы такая хорошая девочка, замечательно поете. Как сейчас помню, в пятьдесят пятом вы поступили в музыкальное училище.
   Я вздрогнула, вот уж не предполагала, что выгляжу как ровесница египетских мумий! В упомянутом году меня не существовало даже в проекте!
   – Налей ей чаю, – вздохнула Лена.
   Я напоила старушку и стала наряжать елку, одновременно мы с Фоминой пытались потрепаться, но очень скоро поняли, что это не удастся. Баба Таня без конца прерывала нас. Старушка производила впечатление абсолютно беззлобного существа, вот только язык у нее работал как молотилка.
   – Елочка! Какая славная елочка! – умилялась она, рассматривая искусственное деревце. – Мы тоже ставили елочку. А как лесная красавица пахнет хвоей!
   Ленка хихикнула, я укоризненно посмотрела на нее. Старушка не поняла, что видит творение химической промышленности. Может, ее нос и впрямь уловил аромат хвои.
   – А что там висит? – не успокаивалась баба Таня.
   – Большой шар с нарисованной балериной, – ответила я.
   – Плохо вижу, деточка, поднеси поближе! – попросила она.
   Я сняла с ветки украшение и подошла к кровати старухи.
   – Ах, Виолочка, какая красота! – всплеснула руками бабуля.
   Я удивилась: однако у старухи все же есть память, она не забыла мое имя.
   – Балерина! – восторгалась тем временем болтунья. – Обожаю Большой театр! В каком же году… э… в пятьдесят первом Олег получил квартиру. Я с тех пор каждое утро, встав с кровати, любовалась балериной. Такая потрясающая, нереальная красота! Подходишь к окну, а она там! Висит в воздухе, на одном мысочке на шаре стоит! О! Мне было ее жаль! В любую погоду танцевать! Даже в снег и дождь! Я с ней попрощалась, когда меня сюда повезли. Так глупо я упала! Дома! Споткнулась о ковер! Наверное, мне домой не вернуться. Говорят, в моем возрасте перелом ноги – смерть!
   Лена многозначительно кашлянула, а я стала утешать заплакавшую бабу Таню.
   – Всего-то лодыжка! Скоро побежите по коридору!
   – Я вернусь к балерине? – с детской надеждой спросила старушка.
   – Ну конечно, – хором ответили мы с Фоминой.
   – Спасибо, вы милые девочки! – заулыбалась соседка. – Но что-то мне подсказывает…
   Дверь в палату распахнулась, появилась медсестра.
   – Татьяна Петровна, – весело сказала она, – как вам спалось на новом месте?
   – Катенька? – неуверенно спросила старуха.
   – Нет, Галочка Андреева, вы меня сейчас вспомните, я вам каждый день уколы делаю, – заулыбалась девушка. – Ой, какая елка! А я и Деда Мороза привела.
   Из коридора в палату вошел лысоватый, полный дядечка лет сорока пяти. Его добродушное, слегка растерянное лицо украшали старомодные очки в пластиковой оправе. В руках незнакомец держал туго набитые сумки, на ногах у него красовались, как и у меня, ярко-оранжевые пакеты. Похоже, бизнес охранника и киоскерши процветал.
   – Ну, – тараторила Галя, – узнали?
   – Катенька? – прищурилась баба Таня.
   – Мама, это я, – пропыхтел толстяк.
   – Кто? – испуганно спросила старушка.
   – Это ваш сын, Борис, – с жалостью объяснила медсестра, – он сюда постоянно ходит, уж целый месяц! Заботится о вас! Мало таких хороших сыновей.
   – Борис? Борис… Борис… – забубнила баба Таня. – А фамилия ваша как?
   – Ковалев, – устало ответил мужик и повернулся ко мне: – Вы разрешите на подоконник соки поставить?
   – Конечно, конечно, – закивала я.
   Борис стал опустошать сумки, медсестра вышла за дверь, а меня неожиданно царапнуло беспокойство, я передернула плечами. Мужчина заметил это движение.
   – Форточку закрыть? – предложил он. – Вы не расстраивайтесь. Маму скоро увезут, ее уже из восьмой палаты переселяют, очень много болтает. Потерпите ее до понедельничка.
   – А что случится после выходных? – осторожно поинтересовалась я.
   Борис грустно заморгал.
   – Я договорился о переводе матери в частный дом престарелых. Дорого, конечно, но мне за ней не уследить. К сожалению, Катя, моя старшая сестра, некоторое время назад скончалась от инфаркта, она ухаживала за мамой. В том, что мать сломала ногу, моя вина, я оставил ее на целый день одну, и вот результат. Я хорошо придумал. Мама живет в тесной малогабаритной квартире на шумной улице, а теперь она поселится за городом, в лесу, у нее будет три комнаты и постоянная сиделка. Я стану ее навещать несколько раз в неделю. И как вам это?
   – Я бы не отказалась пожить одна в просторных апартаментах на всем готовом, – вздохнула Ленка, – но моя судьба гнить в коммуналке.
   – Ковалев? – вдруг ожила баба Таня. – Но я Редникова! И у меня никогда не было сына Бориса!
   Мужчина тяжело вздохнул.
   – Мамуля! Ты не взяла фамилию папы, оставила девичью, а я, естественно, был записан на отца!
   – Но Катюша-то Редникова! – не успокаивалась баба Таня. – Позовите сюда мою дочь!
   Борис быстро сунул матери чашку.
   – Пей, это твой любимый. Клубничный!
   – Пахнет вкусно, – одобрила старушка и стала пить.
   Борис покосился на нас с Леной.
   – Еще хорошо, что медсестра зашла, а то вы еще подумаете, что я невесть кто.
   – Невесть кто не станет полные сумки жрачки таскать, – засмеялась Лена, – вы, похоже, на тысячу рублей еды принесли. И соки, и печенье, и сырки, и конфеты, и фрукты. Куда столько?
   – Мама покушать любит, – пояснил Борис, – у старых людей аппетит хороший, а в больнице сами знаете как кормят.
   – Боречка! – подпрыгнула старушка. – Боречка! Вспомнила! Вы же Боречка!
   – Слава богу, – закивал толстяк, отбирая у матери чашку, потом он посмотрел на меня и тихо сказал: – Не хочется, чтобы мама сообразила, что Катенька умерла! Она считает, что дочь жива.
   – Бедняжка, – пробормотала Ленка, – вообще-то она у вас такая милая!
   – Ну да, – без особого энтузиазма отметил Борис и тут же спохватился: – Мама замечательная, я ее обожаю!
   Меня снова царапнуло беспокойство, и я стала сердиться. Отчего я нервничаю? Ленка поправляется, через неделю ее отпустят домой, хотя, думается, ей лучше в двухместной палате, чем в родной коммуналке с пьяными соседями. Баба Таня тоже не выглядит умирающей. Ее сын, милый толстяк, очевидно, бухгалтер или научный работник, трепетно любит мать. А то, что он решил поселить ее в дом престарелых, вполне объяснимо: одинокому мужчине трудно ухаживать за не особо сообразительной старушкой, и, вероятно, Борис хочет завести семью, а наличие престарелой матери – явная помеха для его будущего счастья.
   Дверь в палату приоткрылась, появилась Галя с худой женщиной.
   – Здравствуйте, – сказала незнакомка.
   – Ольга Сергеевна, – обрадовался Борис, – прошу, садитесь у маминой кровати.
   – Она сможет подписать бумаги? – строго спросила тетка.
   – Конечно, – пообещал Борис, – мама, тебе надо черкануть вот тут!
   – Зачем? – справедливо спросила баба Таня. – Пусть Катя придет и посмотрит, что надо подписать.
   – Мамочка, – запел Борис, – это… э… ну…
   – Ваше согласие на переезд на дачу, – заулыбалась Ольга Сергеевна.
   – Мы купили домик в деревне, – всплеснула руками баба Таня, – отлично! Где подпись ставить?
   – Здесь, потом здесь, – объясняла Ольга Сергеевна, переворачивая страницы, – еще тут, потом наверху…
   Борис отошел от кровати бабы Тани.
   – Конечно, мама не совсем верно оценивает действительность, – шепнул он нам, – но без ее подписей в интернат не попасть. И я ведь не соврал. Дом находится за городом.
   – Не нервничайте, – пробормотала Лена, – вы все делаете правильно, такого человека без присмотра нельзя оставить.
   – Я хочу посмотреть на балерину, – вдруг сказала баба Таня, – в последний раз, можно?
   В глазах Бориса мелькнула растерянность.
   – Ты о ком говоришь, мама?
   – О танцовщице, той, что за окном.
   – А! Непременно, – пообещал сын.
   – Она стоит на шаре, – заплакала баба Таня.
   – Мамуля, все будет так, как ты захочешь! – начал успокаивать старуху толстяк.
   – Я увижу танцовщицу? – старушка вытерла слезы.
   – Завтра приведу ее сюда, – сказал сын.
   Внезапно баба Таня сжалась в комок.
   – Нет, нет! Вы кто?
   – Борис. Твой сын.
   – Нет, нет! Она не живая! Не живая, – затрясла головой старуха.
   Борис взял Ольгу Сергеевну под локоток.
   – Пойдемте, маме стало плохо. Я вас провожу.
   Я невольно проследила взглядом за парой, которая, осторожно ступая ногами в оранжевых пакетах, двинулась к выходу. Однако газетчица и секьюрити совсем неплохо зарабатывают. Только с людей, которые сейчас находятся в этом помещении, они получили триста рублей, а сколько клиентов было утром и сколько их еще придет вечером!
   – Старость не радость, – прокомментировала ситуацию Галя.
   – Балерина не живая, – повторяла баба Таня, – она в небе! На шаре! Я ее так люблю! Олег, мой покойный муж, всегда говорил: «Лялечка, она на тебя похожа».
   – Теперь еще и Лялечка появилась, – вздохнула Галя, – Татьяна Петровна, лягте, поспите!
   – Лялечка – это я, – начала кашлять старуха, – меня так Олег звал! Он, когда квартиру выбирал, имел варианты… у него балерина в душе запела… и… у Катеньки тоже! Она хотела танцам учиться…
   Внезапно лицо бабы Тани стало краснеть.
   – Катенька! Катенька! Она ведь умерла, так?
   Галя попыталась положить ее на подушку, но Татьяна Петровна неожиданно вскрикнула и стала задыхаться.
   – Чегой-то с ней? – напугалась медсестра.
   – Скорее зовите врача, – приказала я, глядя, как лицо милой старушки начинает опухать.
   Галя оказалась проворной, спустя пару минут в палату быстрым шагом вошел молодой мужчина в голубой «пижаме», бабу Таню прямо на кровати вывезли в коридор.
   – Что случилось? – попыталась выяснить Фомина у Гали, которая вернулась в палату, чтобы дать Ленке валерьянки.
   – Не знаю, – вздохнула девушка, – может, тромб оторвался? Случается такое с лежачими.
   – Старушка умерла? – испугалась я.
   – В реанимацию ее повезли, – пояснила Галя, – меня туда не пускают, у них свой средний персонал, такие неприветливые девки, считают себя элитой. Пейте лекарство и не переживайте, все утрясется!
   Мы с Леной попытались поболтать, но разговор не клеился, я все время натыкалась взглядом на пакеты с соком и с печеньем, угощенье, которое так и не успела попробовать баба Таня.

   Вечером, около одиннадцати, я позвонила Ленке и спросила:
   – Как дела?
   – Телик смотрю, – бодро ответила Фомина, – баба Таня-то жива.
   – Слава богу, – обрадовалась я.
   – И не тромб у нее!
   – А что? Инфаркт?
   – Аллергия, – ответила Ленка, – она съела что-то или на лекарства плохо отреагировала. Семен Михайлович, врач, ко мне заходил и сказал: «Наверное, вы испугались? Не переживайте, Татьяна Петровна в удовлетворительном состоянии, скоро ее назад привезем. Зря люди в отдельные палаты просятся. Если бы бабушка одна лежала, умереть могла. А так, вы зашумели, в больнице всегда лучше соседей иметь, медсестры за каждым приглядеть не в состоянии».
   – Аллергия? – удивилась я. – Интересно!
   – Что тебя заинтересовало? – фыркнула Ленка.
   Я ответила:
   – Просто странно. Неужели в карточке ничего не сказано про непереносимость препаратов? Такое маловероятно, люди отлично знают об особенностях своего организма и предупреждают медиков.
   – Если учесть, что баба Таня с трудом узнала родного сына, который, по свидетельству Гали, ежедневно ей харчи таскает, то твое замечание меня умиляет, – засмеялась Ленка.
   – Но Борис, укладывая мать в клинику, должен был сказать об ее аллергии, – протянула я, – и, мне кажется, у бабы Тани случился отек Квинке, это намного серьезней, чем банальная крапивница. Слушай, когда вы обедали?
   – В час, – ответила Ленка.
   – Я пришла в пять, слишком много времени прошло. Отреагируй баба Таня на пищу, это бы случилось минут через десять-пятнадцать после обеда. А чем вас кормили?
   – Суп-пюре из капусты, жидкий и невкусный, гречка с курицей, – отрапортовала Ленка, – жилистый беговой цыпленок, умерший от слишком частых тренировок. Мы жратву почти не тронули, я потом чай пила и вафельный торт ела.
   – А бабушка?
   – Она сразу заснула.
   – Странно.
   – Ничего особенного, пожилого человека, да еще нездорового, часто на боковую тянет, – возразила Фомина.
   – Значит, баба Таня, практически не попробовав больничных яств, мирно задремала?
   – Да. И дрыхла до твоего прихода.
   – А когда вам лекарство давали?
   – Здесь дикие порядки, – стала жаловаться Фомина, – будят в шесть, суют под мышку холодный градусник. В восемь обход, через десять минут уколы и таблетки. Следующее опилюливание ровно в двенадцать сорок пять, ну а потом в семь вечера.
   – Значит, ни больничная еда, ни медикаменты не могли вызвать отека, – констатировала я, – бабе Тане стало плохо около пяти.
   – Может, в воздухе зараза пролетела, больница ведь! – предположила Ленка.
   – Клубничный сок! – вдруг осенило меня. – Борис налил ей из пакета нектар. Татьяна Петровна его с жадностью выпила и спустя короткое время стала задыхаться. Спору нет, клубника полезная во всех отношениях ягода, но одновременно и сильнейший аллерген.
   – Маловероятно, что сын дал бы матери запрещенный продукт! – воскликнула Фомина. – Хотя, может, он не знал про то, что баба Таня не выносит эти ягоды?
   – Она что, никогда за всю свою долгую жизнь не пробовала клубнику? – усмехнулась я. – Разреши тебе не поверить.
   – Ела, ела, ела, отрава в организме накопилась и подействовала, – заявила Ленка, – жаль старушку, она, несмотря на болтовню, мне показалась милой. Сейчас в палату тетка заходила, с четвертого этажа, хотела бабу Таню проведать. Очень расстроилась!
   – С четвертого этажа? – переспросила я.
   – Ну да. У нас вторая травма, а есть еще первая. Татьяна Петровна сначала там лежала, затем ее ко мне перевели. Бывшая соседка сказала: они даже подружились и не хотели расставаться.
   – Но тебе сообщили, что в палате жаловались на болтливость старухи?
   – Ну да, – удивленно подтвердила Ленка, – врач так сказал! А теперь соседка другое говорит. Чушь! Кто-то кого-то не понял!
   Пожелав Фоминой сладких снов, я позвонила Майе Виноградовой и без предисловий спросила:
Чтение онлайн



[1] 2

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация