А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Юность под залог" (страница 21)

   – Я вас прошу, я вас умоляю! Разведите нас! Я все равно с ним жить не буду, не смогу просто!
   В ответ судья подмигнул (!) Авроре и, заявив:
   – Как скажешь, красавица! – развел супругов без дальнейших разбирательств.
   Метелкин был в бешенстве! Это и понятно! Его любимой фразой на протяжении семи лет брака была «Да куда ты от меня денешься!». Он был уверен на сто процентов, что его наивная Басенка проживет с ним до гробовой доски, не допуская даже мысли о его многочисленных изменах! А тут вдруг на тебе – «вы больше не муж и жена»! Кто бы мог подумать!
   Выйдя на улицу, Юрик, захлебываясь злостью, стал выкрикивать в адрес бывшей супруги самые разнообразные оскорбления – такие, каких Аврора ни разу не слышала от него. Потом он вдруг совершенно неожиданно, увязавшись за ней хвостом, принялся нашептывать о своих многочисленных изменах:
   – Ты чо думаешь, ты одна, что ль, у меня была? Да у меня столько баб было, что я сам уж со счета сбился! У меня и сейчас любовница есть!
   – Я в курсе! – бросила Аврора, пытаясь оторваться от бывшего мужа.
   – Да не Лидка! Лидка так, проходная!
   – Я рада за тебя! Только вот не пойму, что тебе от меня-то нужно? – остановившись посреди улицы, в лоб спросила она его.
   – Люблю я тебя, Басенка! Люблю! – с необычайной печалью в голосе протянул Метелкин и тут же с жаром предложил: – Каренина, пошли в ресторан! Я тебя приглашаю! Отметим развод! Может, помиримся! А?
   – Поезжай на работу! – крикнула Аврора и прыгнула в уходящий автобус.
   Аврора в отличие от своей матери, которая, выйдя из зала суда после расторжения брака с Владимиром Ивановичем, пожалела, что вообще заварила всю эту кашу с разводом, и, кажется, сокрушалась по этому поводу до конца дней своих, почувствовала невероятное облегчение и свободу – неизведанную, пьянящую, головокружительную. Ей не верилось – неужели она теперь действительно вправе, не опасаясь, что в любой момент может появиться вишневый шлем мужа, спокойно беседовать с мужчиной, ходить с кем хочет в кафе, рестораны, театры?! «Господи! Счастье-то какое», – подумала она и глубоко вздохнула. Все вокруг – люди, дома, деревья, машины – все будто стало ярче, явственнее, четче. Воздух – и тот ей казался другим – свежим, чистым, вкусным каким-то. Она поняла вдруг, что всю жизнь просуществовала под гнетом – сначала материным, Гениным, потом под давлением Метелкина и всего его семейства с присущим ему потрясающим равнодушием, ленью, холодным чаем, ворованным зефиром, клизмами с разведенным спиртом... Наконец-то она избавилась от всего этого! А главное – от ненормальной, нездоровой ревности Юрика, к которому она теперь не испытывала никаких чувств – даже жалко ей его не было.
   Аврора не чувствовала себя покинутой, раздавленной, одинокой – наоборот, у нее будто крылья выросли, и теперь она могла лететь куда ей вздумается. «Свободна! Свободна! Свободна!» – пульсировало у нее в голове весь день: и когда Зинаида Матвеевна рассказывала ей в мельчайших подробностях о том, как ездила на свой родной часовой завод и как они вместе с Ларисой Николаевной писали вместе длинное, душещипательное письмо первой женщине-космонавтке с просьбой о предоставлении отдельной квартиры несчастной Авроре. И когда на следующее утро она, затянув на затылке конский хвост пшеничных волос и надев свое любимое летнее платье шоколадно-солнечной расцветки, отправилась устраиваться на новую работу, прихватив рекомендательное письмо Фазиля Маронова, – в голове билась все та же радостная мысль: «Свободна! Свободна! Свободна!».
   Она остановилась возле премиленького трехэтажного здания, что занимало тогда представительство одной из кавказских республик, выкрашенного в нежный зелено-голубой цвет, открыла дубовую дверь, с удовольствием прошлась, утопая каблуками, по пушистому узорчатому ковру...
   – Вы к кому? Прекрасный девущк? – спросил ее вахтер – низенький старикан с черными глазами.
   – Я пришла устраиваться на работу. Я к Зухрабу Маронову.
   – О, Зухраб Фазиливича сейчас неть. Ты к заму иди. По коридор налево, – сказал он и, аппетитно причмокнув губами, восторженно воскликнул: – Ах! Какой красивый девущк! Роза, а не девущк! Э?
   Аврора зашла в приемную – там женщина лет сорока восьми с отросшей стрижкой отчаянно и увлеченно печатала на электрической машинке. Она самозабвенно колотила двумя указательными пальцами по клавишам, то и дело резко вскидывая руки к ушам. Голова ее, казалось, существовала отдельно от тела – она тряслась, ритмично дергалась и вдохновенно откидывалась, как у профессионального пианиста, исполняющего Патетическую сонату Бетховена.
   – Здравствуйте! – поприветствовала секретаршу Аврора, но та снова встряхнула головой и сосредоточенно забарабанила. – Я на работу пришла устраиваться! – прокричала наша героиня что было сил.
   – А? Что? Господи ты боже мой! – испуганно подпрыгнула «пианистка». – Так же от страха можно умереть! По какому вопросу?
   – Я говорю, пришла на работу устраиваться, – повторила Аврора.
   – А нам никто не нужен!
   – Я от Фазиля Маронова, – робко сказала Метелкина – ей отчего-то вдруг стало очень стыдно.
   – А-а, – уважительно протянула секретарша, – тогда проходите к заму. Сейчас, я только предупрежу его. – И она, нажав на черную кнопку, проговорила: – Эмин Ибн Хосе Заде?!
   – Да-да, я слушаю вас, Вера Федоровна!
   – К вам тут девушка от Фазиля Маронова. Пускать?
   – Конечно, конечно!
   – Проходите, – молвила Вера Федоровна и вернулась к терзанию пишущей машинки.
   Аврора зашла в кабинет... Да, он сильно отличался от кабинета Дуева. Все здесь было по-иному, с восточной роскошью – ковры, полумрак, узорчатые багровые портьеры на окнах... Даже посуда на длинном столе красного дерева была необыкновенной – грушевидные чашки в серебряных подстаканниках, расписные пиалы, сухофрукты на огромных серебряных блюдах...
   – Проходите. Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь, присаживайтесь! – суетился гостеприимный хозяин столь экзотического кабинета. Он подскочил к Авроре и, встав метрах в двух от нее, буквально остолбенел.
   – Здравствуйте, спасибо. Я пришла на работу устраиваться. Вот письмо... – Аврора удивленно смотрела на заместителя Зухраба Маронова. Это был человек небольшого роста – чуть повыше ее, средней комплекции – не сказать чтоб худой, но и не толстый, в темно-синем костюме-тройке, смуглый, лысый (в скобках замечу, что блестящая лысина совсем не портила зама постоянного представителя. Согласитесь, ведь бывают на свете мужчины, которым идет лысина: придает им значительности, внушительности, ума, я бы даже сказала. Если б у него была густая шевелюра, Эмин Ибн Хосе Заде выглядел бы если не смешно, то уж нелепо точно, уверяю вас, холеный), лет сорока, от силы сорока пяти. Аврора учуяла приятный запах заморского мужского одеколона, исходивший от заместителя Маронова, который в наши дни, несомненно, назвали бы дорогим парфюмом, тогда же наша героиня дала этому одеколону четкое и понятное определение – фирменный.
   И вот этот мужчина, занимающий довольно солидную должность, решающий серьезные вопросы, растерялся, как мальчишка, увидев Аврору. Он не меньше пяти минут стоял, завороженно впившись в нее своими прекрасными глазами, напоминающими черные оливки в консервированной банке. У Эмина Ибн Хосе были поистине удивительные глаза – блестящие, светящиеся, живые... Хотя нет, сказать просто: «У него были живые глаза» – значит ничего не сказать. В них, в очах заместителя посла, содержалась такая сильная жажда жизни, такой интерес ко всему, к каждой мелочи – к преждевременно упавшему с дерева пожелтелому листу, к луже под ногами неправильной формы, к хмурому небу, а также к небу безоблачному и залитому солнцем, какой бывает, пожалуй, только у детей, когда они начинают познавать окружающий мир.
   Сейчас, с удивлением, обожанием, упоением глядя на прекрасную незнакомку, посланную ему, безусловно, самим Аллахом, Эмин Ибн Хосе воспомнил кое-что, и это, вспыхнув ярким огнем, затмило все мысли в его голове.
   Воспоминание относилось к далекому прошлому. К тому времени, когда Эмину было восемнадцать лет, когда он жил в ауле, в горах, спустя два года после женитьбы на Эсфихаль. Ах, до чего хороша, до чего смела была его Эсфихаль! Ее любимым занятием было раскачиваться на тарзанке над горным, бездонным обрывом... Однажды непрочная, перетертая в нескольких местах веревка лопнула, и жену Эмина поглотила ненасытная беспощадная пропасть. Долго тосковал Эмин по любимой супруге, десять лет он хранил ей верность, после чего, конечно же, женился, но без любви, поскольку ни разу за всю свою жизнь не видел ни одной хоть мало-мальски похожей на Эсфихаль девицы. Не видел... До того момента, пока прекрасная незнакомка не вошла в его кабинет.
   Эмину вдруг почудилось, что его дорогая жена все эти годы покоилась в объятиях Морфея на дне той пропасти, подобно Спящей красавице, и только теперь проснулась и пришла к нему. Иными словами, Аврора была точной копией погибшей много лет назад красавицы жены Эмина Ибн Хосе, которую он любил больше жизни.
   – Что вы говорите? Я... как-то... не расслышал... – Зампред взял себя в руки, собрался с духом и заговорил со своей Эсфихаль так, будто совсем ее не знает, будто у них нет общего сына Рафаэля.
   Аврора представилась, снова повторила, что пришла устраиваться на работу, передала рекомендательное письмо Фазиля Маронова и предупредила, что ничего не умеет, кроме как шить, поскольку окончила швейное училище.
   – О! Не волнуйтесь, не волнуйтесь! Всему научитесь! Отправим вас на курсы стенографии! Только оставайтесь, оставайтесь, оставайтесь! – возбужденно уговаривал ее заместитель посла.
   И тут Аврора почувствовала в этом человеке нечто, что не объяснить словами, – нечто судьбоносное, что ли, бесспорно притягательное и роковое.
   «И с той минуты в моей жизни начался новый виток, новый отсчет, новый этап – как хотите», – отбарабанила Аврора Владимировна Дроздомётова и рассеянно посмотрела на фотографию в рамочке, где они с Ариной стоят на фоне ...ского монастыря.
   – Жаль, конечно, что второй роман не завершился моей очередной свадьбой, – рассуждала она вслух. – Может, не слишком достойно закруглять его разводом с собственным мужем... И все-таки, несмотря ни на что, история-то эта с хорошим концом! Ну и что же, что я развелась с Метелкиным?! Разве это главное? Нет! Тогда что главное? – спросила она у улыбающейся на фото Арины. – Главное, что, расставшись с ним, я обрела счастье! Итак, я была совершенно счастлива, а впереди меня ждали... – И Дроздомётова принялась загибать пальцы, чтобы не запутаться в тех радостях, что маячили в ее дальнейшей судьбе. – Новая любовь, много любви, интересных людей, новая работа, новая квартира. Да что там говорить! Новая жизнь! И свобода! – воскликнула она и, посмотрев в окно, удивленно воскликнула: – Батюшки мои! Осень на дворе! А я и не заметила!
   Действительно, за собственным жизнеописанием, добровольным затворничеством Аврора Владимировна не обратила внимания, как листья давно отзеленели, как зарядили дожди, как похолодало на улице...
   – Какое хоть сегодня число? – И она посмотрела в календарь, на котором во всей красе был представлен месяц июль, то есть время, когда наша героиня написала первые строки второго тома своих мемуаров.
   Нет, она, естественно, общалась по телефону в течение этих трех месяцев и с дочерью, и с мужем – Сергеем Григорьевичем Дроздомётовым, который пунктуально, раз в неделю, звонил ей из поселка городского типа, что неподалеку от деревни Кочаново, и со знакомыми. Только вот беда! Наша героиня, вовлеченная в творческий литературный процесс, не воспринимала и половину того, что все они пытались до нее донести.
   Теперь же она с беспокойством набирала номер своей приятельницы Вероники Александровны Бубышевой. Той самой глубоко несчастной женщины, основным занятием которой было перекатываться в кровати с одного бока на другой, засыпать под орущий телевизор, поглощать шоколадки в неконтролируемых количествах и горе которой было зарыто в далеком 1992 году, когда от нее ушел любимый муж Ларион.
   – Але, – басом проговорила Бубышева.
   – Ника! Это я, здравствуй, как ты?
   – Как? Никак. Все плачу. Ларион обещал позвонить вчера вечером, да так и не позвонил, – уныло проговорила она и вдруг воскликнула: – Врет все время! А почему? – И она захлюпала в трубку.
   – Ну перестань, перестань! Никуля! Господи, и зачем он тебе нужен?
   – Он все карты мне опять перепутал. Хотела сегодня поехать в институт красоты усы удалить – уж договорилась, записалась, а теперь не знаю, что делать: его звонка ждать или на эпиляцию ехать! – в сердцах воскликнула Бубышева.
   – А зачем тебе усы-то удалять? Ведь это ж опасно! Они после твоей эпиляции могут так попереть, что ничем не остановишь!
   – Что, прикажешь мне как Буденному ходить!
   – Ну ладно, это твое дело! Я все никак не спрошу тебя! Помнишь, ты липосакцию передней брюшной стенки делала?
   – Ну.
   – И как?
   – Так я ж тебе сто раз говорила – до процедуры я хоть живот могла в себя втягивать, а теперь он колом стоит и не убирается. Все равно, наверное, придется косяки сносить, – тяжело вздохнув, молвила Бубышева.
   – Н-да, – философски промычала Аврора Владимировна. – Слушай, Ника, а какое сегодня число?
   – Девятое октября! Ты прям, Аврор, со своей писаниной уж и счет дням потеряла! Так и с ума сойти недолго!
   – Ой! Слава богу! Успею!
   – А что, что такое-то?
   – Да у Аринки тринадцатого октября начало сезона в театре и тринадцатого же дают премьеру, где она главную роль играет.
   – Кого это?
   – Чацкого в «Горе от ума», – не без гордости заявила Дроздомётова.
   – А чо не Софью?
   – Ой! Ника! Сравнишь тоже! Чацкий – это Чацкий, а что Софья-то?! Вертихвостка! Совершенно несерьезная роль!
   – Ну не знаю... А что это у них сезон так поздно начинается?
   – Почему поздно? Двадцать четвертого сентября – последний день сбора картошки в их захолустном городишке. Потом повальный двухнедельный запой с полным пожиранием этой самой картошки. К тринадцатому аккурат все оклемаются... Людей после страшного свинства и разврата потянет на чистое и прекрасное, а театр – это единственный культурный островок в городе. Туда все и ринутся.
   – Аврор! А можно я с тобой поеду? Меня тоже ведь на прекрасное тянет! – пробасила Бубышева.
   – Так в Москве полно театров! Взяла б да сходила!
   – Не могу я одна! Мне б за кем-нибудь... Хвостиком... – жалостливо протянула та.
   – А что? Поехали!
   – Позвоню тебе вечером, расскажу, как эпиляция прошла, – сказала Вероника Александровна и поехала истреблять свои не сказать чтоб уж очень длинные и черные усы – так себе, усы как усы.
   А наша героиня, покрутившись на великолепном черном кресле с высокой спинкой, точь-в-точь как у сочинительницы любовных романов, которую часто показывают по телевизору, и перечитав последний абзац, решила, что в окончании второго тома ее эпопеи недостает чего-то очень важного.
   И тут ее осенило – не хватает простого обещания, некоего обязательства с ее стороны! Она склонилась над клавиатурой и вдохновенно застучала: «P.S. О том новом витке моей дальнейшей жизни, новом отсчете, новом этапе, впрочем, как и новой квартире, читайте в моей следующей книге. Вы, наверное, уже поняли, что я человек слова – раз обещаю продолжение книги, значит, оно непременно будет. Вы, главное, читайте, а за мной дело не станет!» – написала Дроздомётова и, оставшись на сей раз весьма довольна финалом, прибавила, словно желая поставить жирную и последнюю точку во втором томе своих мемуаров:
   «С приветом, Аврора Дроздомётова».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация